В его голосе слышится страх перед опасностью и беспокойство за дочь, поэтому улыбка исчезает с маминого лица. Этот человек с медалями уже давно превратился в гостя, случайного свидетеля событий внутри семьи. Он мало знает о Касандре, еще меньше о Калебе и ничего о Калии. В последнем случае не по своей вине: невозможно выяснить, что в голове у этой девочки — бабочки или слоны, смерть или жизнь.
Сердце у мамы не каменное и еще способно испытывать жалость. Пока еще. Не к детям. Для них предназначены другие чувства и эмоции матери. Но при виде человека с медалями, потерянного и захлебнувшегося в чувстве вины, она преисполняется милосердия.
— С ней все в порядке. Она девушка, — повторяет мать, и ее голос звучит язвительно, то ли из-за шутки, то ли из желания отомстить — он не может разобрать. — Молодых нужно отпускать, чтобы они могли заниматься своими делами.
— Какими делами?
Он очень терпеливый человек. В этом нет сомнений. Он не позволит себе нарушить правила, которые сам же установил, но иногда очень сложно, практически невозможно не повысить голос и не установить военную дисциплину в домашней казарме с таким незавидным контингентом: легкомысленная мать, строптивая дочь, равнодушный сын и Калия, к которой неприменимо никакое другое определение, кроме ее имени. Конечно, от молодых всегда ждешь безрассудных поступков. В чем-то она права, говоря о неосторожной молодежи: та не замечает опасности на минном поле. Отец разъярен на мать, чья обязанность — оберегать детей. Неужели сложно это сделать?! Дети так себя ведут, потому что их мать не понимает или не чувствует опасности. Всего лишь неделю назад с дома сняли наблюдение. Каких-то несколько месяцев назад дядя и тетя стали врагами народа. Любой опрометчивый поступок может повлечь за собой еще большие неприятности. Он объяснил это всем яснее некуда. Очень четко объяснил, что семья должна оставаться дома — одно потерянное лето незаметно в потоке лет, — и в тот момент все согласились, были готовы провести время взаперти, в доме, запертом глазами Усатого генерала.
— Слушай, не трать время, — вздыхает мать, садится на край кровати и приглаживает волосы обеими руками. — Касандра вернется. Она…
— Она что? — Отец уже не заикается, все медали на его груди в идеальном порядке.
— Влюблена, — отвечает мама и добавляет: — Она молода. Молодость — отвратительная штука, правда?
Голос жены не врет. У нее на губах играет странная улыбка.
— Сколько тебе лет, Касандра?
— Ты серьезно?
— Я спрашиваю, сколько тебе лет. Это часть протокола.
— Очень глупого протокола.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что ты знаешь, что мне шестнадцать. — Отлично, постепенно продвигаемся. Видишь, как просто? Шестнадцать лет.
— Как хочешь. Какая тупость! Бла-бла.
— Что тебе кажется тупостью?
— Я тебе уже сказала.
— То, что я спрашиваю, сколько тебе лет? Почему?
— Потому что ты меня родила, нет?
— Ну, это часть протокола, и мы должны его придерживаться.
— Очень глупого протокола.
— Ты уже высказала свою точку зрения.
— Ты не мой терапевт. Ты моя мать.
— Тогда почему ты никогда не называешь меня матерью вне консультаций?
— Ну, не знаю. Потому что не хочу. Думаю, так.
— Или потому, что ты меня не любишь.
— Наверное. Да. И поэтому тоже.
— Хочешь поговорить об отношениях с матерью?
— У тебя крыша едет.
— Почему ты так считаешь? Тебе кажется слишком отвлеченным, что я говорю о твоей матери в третьем лице?
— Совсем двинулась.
— Словесная агрессия не поможет тебе в твоем состоянии.
— Бла-бла-бла. Я в порядке.
— Мы можем поговорить об
— О чем?
— О твоих предпочтениях.
— Ты умеешь выражаться точнее, давай, постарайся.
— Что ты имеешь в виду?
— «Твои предпочтения» звучит очень отвлеченно, окей?
— Как, по-твоему, я должна это назвать?
— Не знаю. Подумай.
— Еще один момент, над которым стоит поработать во время твоей терапии.
— Очень глупой терапии.
— Спасибо за честность. Я благодарна тебе за то, что ты свободно выражаешь свою точку зрения по любому поводу. Это признак зрелости.
— Да, наверняка. Бла-бла.
— Что мы говорили об иронии, Касандра?
— Ирония не может быть адекватным инструментом в диалоге. Все равно это кажется мне глупым. Ирония — основная приправа в разговоре между двумя мыслящими существами.
— Это прекрасно, что у нас с тобой разные точки зрения, тебе так не кажется?
— Мне кажется, ты не захочешь знать, что я о тебе думаю.
— Касандра, на этой встрече мы говорим не обо мне.
— Окей. Ты многое теряешь. Тебе это было бы полезно.
— Итак, твои предпочтения…
— Опять «твои предпочтения»!
— Это обобщение поможет нам поговорить о твоем эротическом интересе к предметам… Ответь на вопрос: тебя не привлекают люди?
— Нет.
— Почему?
— Опять идиотское бла-бла.
— Почему?
— Люди не пахнут ржавчиной.
— Уже лучше. Ты говоришь о твоей… близости?
— Правильно назвать это отношениями.
— Касандра, отношения означают связь между двумя людьми. Неодушевленный предмет не может предложить тебе никакой связи.
