— Да-да, знаю, бла-бла, чудовище, бла-бла, бабочка, бла-бла, туфли, бла-бла, неудача, мушиное лицо. Пожалуйста, придумай что-то новое. Хоть раз в жизни соверши разумный поступок. Есть довольно чистые способы. Или, может, не очень чистые, ну, не знаю, но есть много вариантов. Не у всех этих способов есть крылья. И Калия тебе для этого не нужна. Ты можешь сделать что-то самостоятельно. Можешь сделать что-то сама. Исчезнуть, понимаешь? Если так посмотреть, бабочки нужны только для антуража.
Подвал представлял собой влажное помещение, где слились воедино испарения клаустрофобии и заточения. Мама почувствовала, что не в состоянии спуститься больше ни на одну ступеньку: проклятые ноги, проклятые пальцы, проклятые красные туфли с черной подошвой, самые красивые, проклятое платье в цветочек — во все это начинал впитываться запах подвала, кисло-сладкий запах разложения. Ни шага, ни единого, еще есть время раскаяться, беги подальше от подвала, подальше от пазла Калеба, разве ты не понимаешь, что не являешься ее частью? Что скажут мухи, роящиеся вокруг? Что еще они могут сделать, кроме как пригласить тебя, заставить войти? Они жужжат крылышками и летают вокруг: ты не одна мама, успокойся, это мы, мухи, твоя семья, и мы здесь, чтобы сказать тебе: все хорошо, спускайся в подвал и даже не думай снимать туфли, нужно быть настоящей женщиной, чтобы стоять до конца, не сдаваясь, ты муха или нет, признайся, мама. И мама спускается, окруженная армией прозрачных крылышек, тучами мух, и лишь теперь она замечает их присутствие.
Откуда они появились? Раньше в доме тоже были насекомые, мухи, но не в таком количестве и не настолько умные, и звуки они издавали не такие красивые, исполняя своими крылышками целую симфонию, колыбельную песню.
Мухи садятся на платье в цветочек, на красные туфли, на мамину кожу, жужжат вокруг ее волос, она становится местом обитания, территорией, домом для этих летающих тиранов. Мама спускается. Вот и пазл — алтарь гниения, от которого питаются мухи. Женщина доходит до последнего пристанища мертвых животных, где трофеи Калеба преданы вечному покою или вечной деятельности — кто скажет, что смерти чуждо движение? Мухи жужжат, говоря: мы не бабочки, но живем весело, наши крылья не мучают понапрасну, у всего есть своя цель, и эта цель — ты. Мама останавливается перед алтарем и чихает. В подвале много пыли — концентрация разложения. Этот подвал мог бы быть историей страны или ее семьи, но теперь такие мысли, хоть и верные, не имеют значения.
Мухи жужжат, и мама слушается их, ищет и находит скакалку, позабытую среди множества других бесполезных вещей, между свертков, связок, чемоданов, расставленных по углам. Скакалка, поднятая с пола, превращается в узел. У мамы не очень получается, но мухи ее подбадривают: давай, простой узел, сожми покрепче один конец веревки и накинь его на деревянную подпорку, подставь стул. Мама оживляется, застывает — это еще не предсмертный озноб, а другой вид страха — страх не исполнить последнюю цель в жизни, не перейти порог и не упасть в нору кролика, вернее, в расщелину с мухами. Быть неудачницей нелегко, это причиняет страдания. Что, если узел недостаточно крепок, если скакалка слишком длинная, если будет больно? Мухи успокаивающе жужжат в ответ на все эти вопросы, и мама понимает, что нужно иметь стальные яичники, чтобы покончить жизнь самоубийством; нужно иметь стальные яичники, чтобы подняться на стул в туфлях на каблуках, со сдавленными пальцами, с мозолями; нужно иметь стальные яичники, чтобы подпрыгнуть так, чтобы туфли не соскользнули с ног и не упали прямо перед памятником, перед алтарем мух. Нужно иметь стальные яичники, чтобы раскачиваться из стороны в сторону, как курица, ко-ко-ко, задушенная, ко-ко-ко, курица с головой в огненном круге, ко-ко-ко, не в силах сделать вдох, ко, курица уже не дышит, но в последнее огненное мгновение мама чувствует, как оргазм беспамятства поднимается по телу и растекается по мозгу. Он бесконечен — это оргазм не жизни, но смерти. Тело покачивается, покачивается, ко.
Настало время праздника для мух. Все как одна садятся на маму, можно сказать, в едином порыве, похожем на поэзию или безумие. Мухи взлетают все вместе, будто подчиняясь какому-то приказу, и тут же садятся на мамин язык, все больше чернеющий с каждой минутой, и на красные туфли на высоких каблуках. И исчезают во рту.
Мне всегда нравился черный цвет, поэтому мне не доставило никаких неудобств открыть мамин шкаф с одеждой. По трагической иронии судьбы вещи висели на вешалках как мама на скакалке. Я выбрала платье — самое красивое, черное, с вышивкой, прекрасно оттеняющее мою кожу и цвет глаз — я всегда хотела его присвоить. Оно село почти идеально. Когда я надела платье, мне показалось, что я натянула на себя кожу своей матери. И надо сказать, так и было, потому что, увидев меня, отец произнес безучастным голосом:
— Ты слишком похожа на свою мать. — Банальная фраза, на которую можно ответить только со снисходительной улыбкой, которой я даже не попыталась придать искренности.
