– Сногсшибательная внешность? Конечно!
– Но это же дискриминация!
– Наверное. Но я не знаю другой профессии, где шансы на успешную карьеру значительно выше у тех, кто
– Мира!
– Серьезно. Хватай няню-красотку; я бы на твоем месте так и сделала.
Тем временем наши с Лексом отношения так и не потеплели. Я не дождалась ни ответа на свое письмо с известием о рождении Эша, ни трогательного подарка. Он оттает – нужно только поскорее выйти на работу, успокаиваю я себя. Ведь теперь у него перед глазами не будет мельтешить неумолимо растущий живот. Я никогда не упомяну даже имени Эша. Зарекусь работать из дома, приходить позже или уходить раньше положенного. Буду впахивать с удвоенной энергией. И к концу лета, словно блудная дочь, вернусь в лоно компании, как Красавица к своему Чудовищу, вновь стану правой рукой и доверенным лицом Лекса и проникнусь к нему уважением, а от моего временного «заменителя» останутся лишь призрачные воспоминания –
Удостоверившись, что Лекс будет в городе, я бронирую билет на рейс до Нью-Йорка через неделю после выхода из декрета. Даже подумываю взять с собой Эша и Йонну, но быстро отказываюсь от этой идеи – теперь на мне лежит ответственность за ребенка, так что лучше не сорить деньгами, а сосредоточиться на возвращении к работе. К тому же меня не будет всего три дня – в случае чего, Ребекка подстрахует. Но сначала мне предстоит первая неделя в лондонском офисе.
В последний понедельник апреля я выхожу из дома в четверть восьмого – Йонна пришла пятнадцатью минутами ранее. На мне кремового цвета блуза с воланами на вороте, купленные на распродаже брюки – к счастью, уже не на два размера больше, – и красно-коричневые полуботинки на низком каблуке. «Вырядилась, как на маскарад. Только эполетов не хватает», – думаю я, когда смотрюсь в зеркало, чтобы подвести глаза, накрасить тушью ресницы и тронуть губы блеском сливового оттенка. В то же время одежда кажется знакомой; в ней удобно.
На другом конце трубки повисла долгая пауза, когда я сказала Ребекке, что нет, никакого «адаптационного периода» и «вхождения в курс дела» не будет, поскольку Эш и Йонна мгновенно поладили, и вообще – чему я могу ее научить, если она и так все знает? Тем более что Эш не привереда – его вполне устраивает пюре и молочная смесь. В любом случае я оставила на холодильнике подробный распорядок дня с часами сна, кормления и выкладывания на животик, а также список телефонных номеров. Что может пойти не так?
Когда я надеваю пиджак и целую Эша на прощание, вид у него немного озадаченный. Я делаю глубокий вдох, стараясь не обращать внимания на смятение в душе. Закрываю за собой дверь и пару секунд стою на лестничной площадке, прислушиваясь. Никаких воплей.
Дойдя до конца улицы, я сажусь на лавочку, где мы когда-то сидели с мамой под ручку, и понимаю, что не могу больше сделать ни шагу; как будто дорога впереди забаррикадирована.
На минуту-другую я поддаюсь этому чувству. Сижу на холодных, влажных досках и думаю о маме. Мимо в утренней пробке ползут машины; женщина в автобусе поворачивает голову и пялится на меня – неужели я просидела здесь всю ночь и на мне до сих пор вчерашняя одежда?
Интересно, как бы мама отнеслась к моему выходу на работу? «Стиви, он ведь еще совсем кроха. Ты уверена?» Сказала бы она что-то в этом роде?
Нет, мама бы поняла; она всегда мечтала о карьере, но ничего не вышло, поэтому она не раз представляла, как могла бы сложиться ее жизнь. Когда я была маленькой, мне порой казалось, что она не со мной, а где-то далеко. Ей все время как будто чего-то не хватало. Поэтому она бы наверняка одобрила мое решение.
Я вспоминаю открытку, которую прислал мне папа: плюшевый медвежонок сжимает в лапе четырехлистный клевер. Папа тоже понимал, насколько важна работа. Я встаю и иду дальше.
Несмотря на ранний час, метро переполнено. К сожалению, я забыла свой «дорожный набор» – наушники, книгу и нью-йоркскую еженедельную газету со списком баров и ресторанов, которую я зачитала до дыр в первые месяцы после возвращения в Лондон, страдая от синдрома упущенной выгоды («“Нептун” – новинка от шеф-повара, которая первой познакомила Ист-Виллидж с икрой трески; она продолжает развивать «лилипутскую» тему в миниатюрных краб-догах и обжаренной на гусином сале картошке фри толщиной со спичку»); поэтому стою возле двери, глядя на пропитанные дегтем стены туннеля, и, словно вернувшийся из дальних странствий скиталец, прислушиваюсь к металлическому гулу между станциями.
