Конечно, я беспокоилась, что у меня тоже может случиться выкидыш. Делала тесты примерно дважды в неделю, и хотя плюс или вторая полоска становились с каждым разом все ярче, все никак не могла поверить, что внутри меня растет клубок постоянно делящихся клеток. Я уставала, но не испытывала тошноты. Меня не выворачивало от запаха кофе или карри. И ширинка на джинсах легко застегивалась до самого верха.
Входя в распахнувшиеся передо мной больничные двери, я думала, что услышу от узиста: «Вам это приснилось».
Родильное отделение было огромным и хаотичным, словно адская версия «Пакмана»: повсюду сновали беременные в шлепанцах и больничных халатах; из-за закрытых дверей доносились леденящие душу вопли. Я прошла по одному из коридоров, мимо витрины с образцами вязаных шапочек и пинеток, и оказалась перед закрытой дверью; вернулась, прошла по другому, нажала на кнопку звонка, и мне велели идти на другой этаж. На лестнице какая-то женщина привалилась к перилам, опустив голову и тяжело дыша, а затем вдруг издала отчаянный, сдавленный вой.
– Вам помочь? – спросила я.
Она подняла на меня безумные глаза. Затем вой прекратился, мучитель на время присмирел, и страдалица покачала головой.
Отыскав наконец кабинет УЗИ, я опустилась на синий пластиковый стул и стала ждать. Рядом, глядя прямо перед собой, сидела пара в дорогом кашемире, испуская флюиды раздражения, от которого воздух в душном помещении казался ледяным.
– К вам кто-нибудь присоединится? – спросил узист, когда я легла на кушетку, обнажив живот.
– Почему вы спрашиваете?
– Думал, мы еще кого-то ждем.
– Нет, мы никого не ждем.
Он выдавил мне на живот каплю холодного геля и стал водить по коже датчиком.
– Есть! – сказал узист.
Я невольно ахнула. На экране подрагивала крупная серая фасолина в черном коконе – с круглой, как монета, головой и загнутой кверху ножкой, похожей на сломанную спичку.
– Хотите послушать сердцебиение?
Комнату заполнил оглушительный стук локомотива.
– Это нормально?
– Нормально. – Он улыбнулся.
Именно в тот момент я поняла, что она реальна. И мое сердце словно взорвалось изнутри.
Эш открывает рот и буравит меня своими анимешными глазами, готовясь к очередной серии воплей, а я в миллионный раз задаюсь вопросом, почему мое сердце молчит с тех пор, как он родился.
Оливия… Как ни крути, Оливия куда больше заслуживала ребенка, чем я.
Я могла бы положить его в плетеную корзину, как малютку Моисея, заказать такси, подъехать к ее дому, поставить корзину на пол возле ее квартиры, позвонить в дверь и исчезнуть, прежде чем она откроет. А затем вернуться в Нью-Йорк, к своей прежней жизни.
Отбросив эту безумную мысль, я пытаюсь придумать другой способ помочь Оливии, как-то ее утешить. Достаю телефон и начинаю писать сообщение.
Зеленая точка рядом с ее именем показывает, что Оливия в Сети, и мои пальцы зависают над экраном. Я никак не могу решиться отправить сообщение. И не отправляю.
В памяти всплывает фотография, которую мама сделала в послеродовой палате, – где я с Эшем на руках; его первый и последний снимок в моих соцсетях. Усталые глаза. Натянутая улыбка.
Оливия наверняка видела наше фото – она вечно что-то постила, скроллила, лайкала. Надеюсь, она смогла разглядеть то, что скрывалось за моей улыбкой. Вот какое сообщение я хотела бы ей передать.
Приняла бы она его? Сомневаюсь. Люди всегда предпочитают испытать что-то на собственном опыте, прежде чем делать выводы. Бедная Оливия. Ей почти сорок пять. Говорят, после сорока пяти становится легче, когда понимаешь, что надежды больше нет.
Я вновь снимаю с холодильника визитку ночной няни и кручу ее в руках. Мне повезло. И я обязана сделать все возможное, чтобы сохранить то, что имею. Всего одна ночь – и ситуация в корне изменится. Я набираю номер.
Няня приходит тем же вечером и застает в квартире полный раскардаш. На кухне раззявила дверцу микроволновка; пролитый на плиту суп намертво прикипел к стеклокерамике. Пол усеян хлебными крошками, раковина наполовину завалена грязными чашками из-под кофе, а я все еще разгуливаю во вчерашней пижаме.
– Тяжелый день? – спрашивает она, и я киваю в ответ. – Как вы тут оба справлялись в последние пару недель?
Я смахиваю навернувшиеся слезы. Ох уж эта коварная доброта в ее голосе!
– Сделать вам чая, моя дорогая? – продолжает она. – Если есть – травяного, чтобы лучше заснуть.
– Да, пожалуйста. – Я собиралась улизнуть в спальню, как только она придет, но что-то меня останавливает.
– Ну, рассказывайте, – говорит она, поставив передо мной чашку.
Ее глаза светятся искреннем участием; хороший она человек, эта няня, – ей явно не все равно, хотя мы совершенно чужие люди. И меня будто прорывает.
