– Нормально. Ты вон руководишь целой компанией в сто человек! По сравнению с этим забота о младенце – плевое дело. Даже если не ты управляешь им, а он тобой.
– Материнство тоже большая ответственность, хотя и совсем другого рода. Чем тебе помочь, пока я здесь? Мне бы хотелось немного тебя разгрузить.
Я снова передаю ей Эша, беру чайник и несу его к раковине в двух шагах. Поворачиваю кран и чайник постепенно тяжелеет. Сколько раз в день я повторяю этот нехитрый ритуал – наполняю водой до отметки, включаю, жду, когда закипит? Восемь? Десять? Я моргаю, прогоняя слезы.
– Просто сиди с ним на диване, пока я готовлю чай, – говорю я максимально беззаботным голосом.
– Наверное, тяжело, когда не с кем даже поговорить. Конечно, у тебя есть Эш, но он ведь не заменит взрослых собеседников.
– Если честно, Джесс, я сейчас вряд ли способна поддерживать «взрослую» беседу. Так что извини заранее…
– Глупости! Твои способности никуда не делись. Только давай договоримся: пока я здесь, рассказывай мне обо всем, что тебя волнует. Не держи в себе, ладно?
– Ладно.
Неужели она знает? Или по мне сразу видно, какая я ужасная мать? Не осудила бы меня Джесс, расскажи я всю правду?
Она садится за стол и поворачивается ко мне:
– О, я вижу, ты уже поставила стульчик для кормления?
«Я хотела прислать что-нибудь такое, что ты, возможно, не купила бы сама, – сказала она, когда я позвонила, чтобы поблагодарить за подарок. – Вот и решила выбрать стульчик для кормления – знала, что он в любом случае понадобится. Только не абы какой, а красивый и надежный, чтобы не сломался в первые же дни. А потом еще вспомнила о наших совместных ужинах…»
Я так и не поняла, какая связь между плюющимся едой младенцем и двумя взрослыми женщинами, чинно ужинающими в манхэттенском ресторане, но на всякий случай согласно промычала в трубку. Я догадывалась, что она пытается сохранить свое присутствие в моей нынешней жизни, сплетая наше прошлое и будущее, словно венок из маргариток.
Стульчик оказался ярко-красным, как предостережение. Сомневаться в его надежности не приходилось. Он был сделан из добротной норвежской березы, а когда я вскрыла гигантскую коробку, оттуда выскользнула сложенная гармошкой брошюра с фотографиями детей, сидящих на вершине зигзагообразной конструкции: младенцы, трехлетки, ученики младших классов, бренчащие на гитаре длинноволосые подростки. Наглядная демонстрация долговечности. А рядом философское напоминание: «Этот малыш в люльке никуда не делся. Он навсегда останется в вашей жизни».
Не знаю, каким чудом я ухитрилась его собрать в перерывах между кормлениями, срыгиваниями, переодеваниями и проклятиями (интересно, а сама Джесс
Подарок Джесс торчал из-под стола, то и дело отбивая мне пальцы ног и выхватывая лямки сумок; он выделялся на фоне приглушенных тонов интерьера оскорбительно-ярким пятном. Казалось, обитый розовым велюром диван, концертная афиша над столом, видавшая виды настольная лампа от Миры («С двадцатипятилетием, свет моей жизни!») возмущенно шепчут: «
В полдень мы отправляемся на обед к Ребекке. Садимся в черный кеб и закрепляем автолюльку Эша ремнем безопасности на заднем сиденье между нами; его глазенки бегают туда-сюда, как стрелка метронома. Джесс смотрит в окно. Лондон изменился до неузнаваемости: она уехала в двадцать пять и с тех пор здесь почти не бывала. Затем она выуживает из сумки телефон и проверяет почту, хотя сегодня воскресенье, а в Нью-Йорке еще раннее утро.
– Как твоя работа? – спрашиваю я.
– Неплохо. Меня даже повысили.
– Куда уж выше? Я думала, ты и так там самая главная.
– Не совсем. Раньше я была управляющим директором, а сейчас стала генеральным.
– Круто! Поздравляю, Джесс!
– Спасибо. На самом деле разницы особой нет, но все равно приятно, когда тебя ценят. Я была уверена, после ухода Дэмиана совет директоров назначит кого-нибудь другого. Помоложе. Знаешь, в моем возрасте не так-то просто удерживать позиции.
– Ты молодец!
Я думаю о своей поставленной на паузу карьере. Считаю месяцы до выхода на работу – один, два, три, три с половиной… А потом, видимо, проваливаюсь в сон, так как Джесс приходится будить меня, когда мы приезжаем.
В гостях у Ребекки я всегда испытываю смешанные чувства – нечто среднее между завистью и презрением. Она живет в огромном частном доме из красного кирпича с гипсовыми колоннами по обеим сторонам двери, в престижном северном пригороде Лондона, где во всех районах непременно есть одноименный парк, лужайка или роща. Моя квартира легко уместилась бы в ее просторной гостиной, а ее сад почти не уступает размерами детской площадке на углу моей улицы. Причем пятнадцать лет назад Ребекка с Дэвидом отдали за дом такую же сумму, что и я за свою двухкомнатную квартирку в этом году.
