– Ну, здорово, князь! Как здоровье? Вижу, вижу, что хорошо, не худеешь, держишь боярский вид! А сынки-то где? Ой, да вот же они! Господи, я же их последний раз видел, когда они пешком еще под стол ходили. Помнишь, Сашка, как ты пряники все таскал? У, оголец! Ладно, нечего здесь стоять да болтать, пойдем-ка, Борис Семенович, в горницу, дела серьезные обсудим.
Под непрерывный разговор князя Ивана, бояре прошли в горницу и уселись за стол. Хованский долго рассказывал про дела в царской ставке и других полках, да так забавно, что все, бывшие в избе, не могли удержаться от смеха. Хованский казался пришельцем из какого-то другого мира, где не было дурной погоды, голода и безмерно надоевшей осады, а были только вести о взятии все новых и новых литовских городов, успешное наступление на Смоленск и присягавшая царю, повет за поветом, шляхта. Внезапно князь посерьезнел, и сказал, понизив голос:
– Только вот что, князь: шанцы бы вы зарыли. Все понимаю, труда вложено без меры, но… Был тут приступ один, так в тех шанцах чуть всю конницу не угробили, а кони те, в окопы проваливаясь, чуть всех служивых там не передавили. Так что теперь и царский указ есть: только поперек стен шанцы рыть, но не вдоль. И вот еще, посерьезнее шанцев. По всем вестям, подходит к вам орда большая, чуть ли не самого калги султанского. Успеют их казачки перехватить и… захотят ли – того никто не знает. Так что вам бы поторопиться с приступом, не тянуть. Да, и лагерь бы вам получше защитить, а то сейчас вас любой мурза изгоном возьмет, я уж убедился. Да не дуйся ты, Борис Семенович, как мышь на крупу! Бывает, устали от осады. Да и татар здесь давно не видели. Эх… Гусары нам нужны, гусары!
– Какие же гусары, Иван Андреич, нешто польские? – успел испуганно поинтересоваться Шереметьев.
– Тьфу! Да наши, русские. А то пусть и польские будут, только нам чтобы служили. Ты скажи, есть ли у тебя конники хорошие в полку? Да знаю, знаю, что лихие войны у тебя собрались. Но тут такие нужны, чтобы с малолетства в седле, и из семейств не бедных – гусарская служба денег стоит. В общем, ты мне список таких всадников составь, да с гонцом пришли, а я уж подумаю.
– Да не догонит он тебя, Иван Андреич, гонец-то!
– Шутишь все, Борис! А ведь сейчас время такое: нельзя чинно по-боярски на лавке сидеть, разобьют, пока будешь сидеть-то. Ладно, поболтали, и хватит! Будь здоров, Борис, дружище мое старое… Да, чуть не забыл: не найдется ли у тебя дьяка толкового или подъячего, чтобы языков пару-тройку знал, да Уложенную Книгу?
– Да вот, Алмаз Иванович как раз…
– Вот и славно, я его, Борис, с собой возьму, алмаз твой, не возражаешь? Ладно, ладно, я тебе за него три подводы с солониной и салом пришлю, только вчера захватили. Ну, помоги ты другу! Пропаду я без такого дьяка, совсем пропаду. А как дела сделаем – тут же тебе его обратно вышлю, вот те крест!
Шереметьев пожал плечами и грустно качнул головой. Хованский обнял и хорошенько встряхнул Бориса Семеновича, расцеловал его троекратно, и, попрощавшись со всеми остальными, выскочил из избы.
– Ну, есть же – Тараруй! – утирая пот с лица, произнес Шереметьев, – Теперь неделю лагерь в порядок приводи. Да и то сказать: легко отделались!
Похищение князем Хованским дьяка Илларионова обернулась для Артемонова неприятностями: воевода Шереметьев заявил, что заменить Алмаза некем, и только перевод Матвея в приказную избу – то есть небольшую, отгороженную соломенной перегородкой часть воеводской избы – может спасти делопроизводство полка от полного расстройства. Пехотный капитан отбивался, как мог, говоря сначала, что отродясь был бестолков в приказных делах, и только все запутает. На это Шереметьев обиженно призывал его не врать боярину: как будто, де, не успел он переслаться с нужными людьми Большого полка по поводу подьяческих достоинств Артемонова. Тогда Матвей заговорил о том, что дела в его роте совсем запущены, солдаты по две-три недели не выходили на учения, и до того распустились, что забыли, с какой стороны и за мушкет браться. Борис Семенович резонно отвечал, что такое положение дел, безусловно, никак не красит Матвея как начального человека роты, и что, может быть, стоило бы и насовсем перевести его в приказные? Пока Артемонов с ужасом отнекивался, судорожно соображая, чтобы еще такого выдумать, князь Борис грустно поглядел на него и сказал:
– Матюша! Пожалей ты меня, старика! Никто ведь работать не хочет, не заставишь, еще и ты отнекиваешься…
Артемонову оставалось только согласно кивнуть и отправиться давать наставления Иноземцеву с Наумовым.
