По мере погружения в приказные дела, работа эта перестала казаться Матвею такой уж отталкивающей, было в ней и немало хорошего. Капитан отдохнул, отмылся от болотной и окопной грязи, выспался, начал даже толстеть понемногу от сытных воеводских обедов, и дела стали представляться не так мрачно, как выглядели они, глядя со дна шанца, а разумно и основательно, с какой-то полководческой высоты. Артемонов пару раз в день заезжал в расположение своей роты, чтобы посмотреть, как там идут дела, и утешал себя мыслью, что все эти дела по-прежнему в его руках, и идут своим чередом, хотя в глубине души и понимал, что это уже не совсем так. Кроме того, через руки Матвея проходили все бумаги полка, из которых он черпал так много ценных сведений, что даже не успевал их запоминать. Постепенно, в нем зарождалось приятное и вполне обоснованное чувство, что в запутанных бумагах этих он разбирается куда лучше князя Бориса Семеновича, и может даже, при необходимости, обернуть их в свою пользу. Понимали это и другие посетители избы, которые уже стали приходить к Артемонову со всякими просьбами и намеками, а то и просто с подарками в руках, однако тот хранил ледяную неприступность. Наконец, у Матвея появилось много времени для раздумий. Он составлял в уме и даже рисовал планы штурма крепости, однако часто мысли его вращались вокруг все тех же происшествий с шанцами, и были эти мысли весьма запутанными. С одной стороны, Алмаз верно передал его просьбу Ивану Кларку, и окопы в указанном месте остались невредимыми. С другой – после отъезда Илларионова новых случаев порчи шанцев не было, и это, как ни странно, почти расстраивало Матвея. Вот пойди теперь пойми: то ли дьяк никак не причастен ко всему этому, поскольку все верно передал англичанину, то ли он просто решил затаиться в тот раз, а потом разрушения прекратились именно благодаря его отъезду. Наконец, вся эта суета могла просто спугнуть настоящего вредителя… Вопросов, одним словом, оставалось больше, чем ответов. Однако день шел за днем, шанцы, хотя и медленно и, согласно совету князя Хованского, поперек крепостных стен, продолжали копаться без происшествий, и Артемонов стал постепенно забывать про них, решив только, при случае, поговорить с пристрастием с Алмазом Ивановичем.
Но вот однажды, когда Артемонов, расстегнув ворот, отдуваясь и держась за живот, отходил от солянки, бараньего бока, пирогов, пива и прочего, принятого за обедом, в избу зашел прапорщик Митрофан Наумов бледный, как полотно.
– Митрофан! Ну не грусти, такой ведь день хороший! – благостно приветствовал поручика Артемонов.
– Матвей Сергеевич! Разговор есть.
– Ну так говори, коли есть. А то сам посуди: разве мне легко сейчас делами заниматься?
– На улицу выйти бы… – воровато озираясь, предложил Наумов.
– А здесь никак?
– Н-никак!
Пыхтя и ругая Митрофана, Артемонов отправился за ним во двор. Стоило им оказаться в безлюдном месте, как поручик повалился перед капитаном на колени и, рыдающим голосом, произнес:
– Бей меня, Матвей Сергеевич, как хочешь бей, хоть плетью! Дурак я полоумный, и предатель к тому же…
– А ну вставай, и доложи толком, что случилось! Ну что у вас за балаган ваганьковский чуть что!
– Гранаты…
– Что – гранаты? Да вставай ты, чучело огородное!
– Украли, Матвей Сергеевич, все до одной украли!
Послеобеденное благодушие Матвея как рукой сняло. Две сотни метательных гранат, нового, редкого и дорогого оружия, были выданы Артемонову дьяками с такими церемониями и грозными предупреждениями, как будто получал он, по меньшей мере, царские семейные драгоценности. Матвей решил спрятать их в шанцах, в тайнике поближе к стенам крепости, чтобы в суматохе на приступе солдатам не пришлось далеко носить эти взрывоопасные снаряды. Знали о расположении тайника буквально несколько человек – сам Артемонов, Иноземцев с Наумовым, и трое сержантов, вызывавших наибольшее доверие у Матвея. Пропажа гранат, сомнений нет, будет расценена не как недоразумение, а как измена.
– Ох. Порадовал, чего сказать… А ты-то, грешный, почему предатель? Да встань уже, а то, и правда, за плеть возьмусь.
