– Демид Карпович, дорогой ты мой! – Кровков испытывал прилив дружеских чувств к сослуживцу после его удачного маневра, – Да ведь я же майор, вроде, старший тут получаюсь.
– Это ты в своей шквадроне майор, а к себе и капралом не возьму, и не просись, Агейка! – рассмеялся Бунаков.
Пальба стрельцов, драгун и пушкарей легко рассеяла передовые отряды татар, основные силы которых, вероятно, продолжали делить за рекой добычу, и поредевшие роты московитов в порядке отступили севернее, к основной части войска, а пережившие вылазку поляки скрылись в крепости.
Князь Борис Семенович Шереметьев, узнавший о судьбе поместной конницы и вероятной судьбе старшего сына, был мрачнее тучи, и даже весть о разгроме польской вылазки не смогла его развеселить. Помимо Никифора, в дворянских сотнях служило много его добрых приятелей, а также сыновей и других родственников его московских друзей – и все они сейчас или лежали изрубленные и утыканные стрелами на злополучном лугу, или, плотно замотанные кожаными ремнями, готовились к отправке в крымскую неволю. Пропала та часть войска, которую боярин более всего ценил, и с которой лучше всего умел управляться. Шереметьев приказал рейтарам Кровкова и драгунам Бунакова оборонять левый фланг войска с той стороны, откуда могли наступать татары, а солдатам Бюстова и стрельцам, которых князь решил вести в бой сам, идти немедленно на приступ, пользуясь потерями, понесенными поляками на вылазке и неразберихой из-за отсутствия в крепости начальных людей. Часть пушек должна была помогать огнем против татар, а самые тяжелые орудия – разбивать стены крепости.
Раздались звуки флейт, литавр и барабанов, под которые подчиненные полковника Бюстова, включая и матвееву роту, стали медленно приближаться к стенам крепости, время от времени останавливаясь, чтобы дать залп. Вскоре, из-за рева орудий, звуки музыки стали почти не слышны, да и солдаты почти перестали видеть друг друга в пороховом дыму. Артемонов не мог не любоваться слаженным движением того механизма, в который превратил немец – не безучастия, впрочем, и командиров рот – странное сборище обедневших дворян, худородных детей боярских, казаков ни пойми какого войска, да и просто неизвестного роду-племени людей, которых, именовали то уважительно – "вольными", а чаще просто – "гулящими". Озноб и уныние, владевшие Матвеем с утра, полностью исчезли, сменившись воодушевлением и почти весельем, которое вселяли диковатые, устрашающие для врага звуки рожков и барабанов, да и сам треск и грохот выстрелов. Герардус Бюстов утратил свой обычный смирный и благообразный вид, и выглядел грозно – полковник отдавал команды громовым голосом, размахивая дорогой позолоченной тростью. Майор Драгон был сдержан, слегка улыбался краем рта, а при отдаче распоряжений больше полагался на громкость барабанов, чем на силу своих легких. Два Ивана, Джонс и Кларк, были, как всегда, веселы и подгоняли своих солдат гортанными криками – едва ли они успели толком протрезветь после вчерашнего пира, а, еще вероятнее, продолжили веселье уже с утра. Артемонов довольно поглядывал на Иноземцева с Наумовым, которые так хорошо справлялись с управлением ротой, что ему почти не приходилось вмешиваться. Прапорщик держал спину прямо, как будто версту проглотил, и двигался чеканным шагом, высоко держа над собою знамя с совой. Птица выглядела хищно, а из-за того, что знамя колебалось ветром, змеиный язык совы тоже, как будто, шевелился. Стрельцы старались не уступать солдатам, и также громко били в барабаны собственного производства и играли на рожках, а потом и вовсе завели какую-то воинственную песню. Пушки молотили по старинным стенам и, хотя пока и не разрушили их, казалось, что это вот-вот случится.
