И змеи. Какой парень не наделает в штаны от одного вида того, как эти змеи вьются вкруг ног и предплечий — две жирные петли обрисовывают ее груди, а потом их головы сходятся вместе. Но, когда видишь змей несколько раз, понимаешь — это просто Робин. Больше того — не просто Робин, а ее украшения.
— Ты завещание составила? — спросил Конел, ожесточенно вытирая шевелюру.
— Завещание? A-а, то есть когда я умру? Здесь от него было бы мало толку, разве нет? Нет Ковена — нет суда. А что там на Земле…
— Думаю, там тоже ничего такого нет. Но, когда ты умрешь, вот эти штуки неплохо было бы сохранить.
Робин ухмыльнулась:
— Ты что, про змей? Когда все закончится, я буду не против, если с меня сдерут кожу и выделают ее как положено. — Она встала к нему лицом. — Потрогай их, Конел.
— Что это тебе…
— Просто потрогай. Пожалуйста. — Робин протянула руку, и он ее пожал.
Нерешительно, подозревая, не разыгрывает ли его Робин, Конел тронул пальцем кончик змеиного хвоста. Змея обвивала тремя кольцами ее сосок, так что он бережно погладил зверушку. Та чуть наращивала толщину, проходя по тыльной стороне ладони Робин, затем делала еще три петли вокруг предплечья. Конел едва ощутимо провел пальцем по всей длине. Робин повернулась, и он, обогнув плечо, коснулся позвоночника. Тогда Робин подняла обнаженную руку — ту, что без татуировки, — и повернулась дальше под рукой Конела, пока снова не оказалась с ним лицом к лицу. Конел положил руку на ложбинку между ее грудей, направился вниз и раскрыл ладонь, заключив в нее увесистую чашечку. Робин взглянула на его руку. Дышала она глубоко и ровно.
— Теперь другую, — велела она.
Тогда Конел опустился на одно колено и коснулся ступни Робин. Хвост змеи начинался на мизинце. Потом извивался по верху ступни, оборачивался вокруг лодыжки и дважды опоясывал икру. Конел провел пальцем по змее, чувствуя под гладкой кожей крепкие, идеальной формы мышцы. На другой ноге, заметил он, росли тонкие волоски.
Змея заметно увеличивалась, обвивая бедро Робин. Конел очень точно проследовал за ней, даже когда она исчезала из виду. Затем Робин снова повернулась, и рука Конела прошла по ее бедру, по ягодице и снова по спине. Робин подняла другую руку — Конел потянулся и накрыл сзади вторую ее грудь. Подержал немного, затем отпустил.
Повернувшись снова, Робин грустно ему улыбнулась. Затем взяла его за руку, сплетая пальцы, и они пошли бок о бок по берегу. Долго-долго Конелу почему-то хотелось только молчать. Но вечно это чувство длиться не могло.
— Зачем? — наконец спросил он.
— И я о том же себя спрашивала. Интересно, может, твой ответ лучше моего.
— Это… это как-то связано с сексом? — «Конел, — сказал он себе, — ты само коварство. Давайте, девчата, тащите все ваши проблемки прямиком к мистеру Конелу. Он их живо потопчет своими грязными армейскими ботинками».
— Как знать. А может статься, не все так просто. По-моему, я хотела, чтобы меня потрогали. Намеренно хотела. Ведь ты трогал меня, когда учил плавать, но там было совсем не то… и все-таки мне это нравилось. Было до жути приятно.
Конел подумал.
— Давай я потру тебе спину. Я знаю как.
Робин улыбнулась. Глаза ее блестели от слез, но плакать она явно не собиралась.
— Правда? Вот было бы здорово!
Снова повисло молчание. Конел видел ведущую к Клубу лестницу и жалел, что они уже почти на месте. Вот бы берег был подлиннее. Так приятно было держать ее за руку.
— Знаешь, я была… очень несчастна почти всю жизнь, — тихо сказала Робин. Конел взглянул на нее. А она внимательно наблюдала за тем, как ее босые ноги оставляют на песке глубокие следы.
— У меня уже два года не было любовницы. А по молодости каждую неделю бывала новая. Как и у всякой девушки. Но ни одна надолго не задерживалась. Когда я вернулась с Геи, я решила найти себе одну женщину и прожить с нею всю жизнь. Я нашла троих, но ни с одной не прожила дольше года. Тогда я решила, что просто не создана для семейной жизни. Последние пять лет я занималась любовью не ради удовольствия — это бывало ужасно, когда все кончалось и с тебя лился пот, — а просто потому, что не заниматься любовью было еще ужаснее. В конце концов, я сдалась и совсем отказалась от секса.
— Как это… жутко, — пробормотал Конел.
Они уже стояли у подножия лестницы. Конел стал было подниматься, но Робин остановилась, вцепившись ему в руку. Он обернулся.
— Жутко? — Слеза сбежала по щеке маленькой ведьмы, и Робин быстро утерла ее свободной рукой. — Честно говоря, по тому сексу я особенно не скучаю. А вот по чему я правда скучаю — так это по прикосновению. Чтобы меня трогали. Тискали. Чтобы я сжимала кого-то в объятиях. А когда пропал Адам… меня больше некому трогать.
Робин продолжала на него смотреть, и Конел вдруг так занервничал, как не нервничал со времени своего первого месяца тренировок. Никогда Конел не был излишне застенчив с женщинами, но Робин и ее дочь были совсем другое дело. Причем основная проблема заключалась не в том, что они были лесбиянками.
