Всегда аккуратно застеленный крахмальными белыми простынями, он был так высок, что не составляло труда разглядеть пружины под тюфяком и пол под пружинами. Единственным ярким пятном в комнате была надраенная медная дверная ручка.
В этой комнате ничто не могло спрятаться — и спрятать там тоже ничего было нельзя. Замечательное место, чтобы сесть и подумать. Если опустить штору, то ничто не отвлекало тебя от размышлений.
Пробивавшийся сквозь окно свет напоминал Сирокко раннее утро. Она вспомнила ночные посиделки в университете, когда возвращалась в свою комнату почти при таком же освещении. Тогда была такая же приятная усталость, то же беспорядочное брожение мыслей. Мысли эти по-прежнему кипели у нее в голове.
Но здесь, конечно, не было утра. Лишь бесконечный день.
Сирокко к этому привыкла.
Она тосковала по всякой ерунде. Порой она жаждала снова увидеть звезды. Падающая звезда, загаданное желание…
Она присела на краешек постели. «Чего же ты хочешь, Сирокко? Тут нет падучей звезды, но все равно загадай желание — кто об этом узнает?»
Хотя славно было бы с кем-то этим желанием поделиться.
Стоило Сирокко об этом подумать, как она почувствовала себя страшно неблагодарной. У нее лучшие в мире друзья. Ей всегда везло на друзей. Так что не одна она тащит этот груз.
Но было кое-что, по чему она особенно тосковала. Много раз Сирокко казалось, что такое возможно, что у нее может быть мужчина. Что же такое любовь? Пожалуй, она этого не знала. Она прожила так долго, что пересчитать своих почти любовников и почти любовниц ей не хватило бы пальцев. Первого любовника она завела еще в четырнадцать лет. Парень из университета… как же его звали?
Подумав еще раз, Сирокко задумалась — а не последний ли это был шанс. Как у капитана и у кандидата на командные посты у нее уже просто не было времени. Любовников-то масса, и все в физическом плане, но влюбись она по-настоящему, это поставило бы под угрозу ее планы. А как Фее… что-то всегда мешало.
Сирокко даже хотела пойти на уступку. Если не показывается мистер Райт, почему бы не обойтись мисс Райт? Она была так близка с Габи. Вот тут могло получиться. И все эти милые сердцу титаниды… Дважды она рожала — один раз по-титанидски, где задоматерью была другая. Другой раз — по-человечески. Взращивала ребенка в своем собственном теле. Давненько она о нем не вспоминала. Он вернулся на землю и ни разу оттуда не написал. А теперь он уже мертв.
Ладно, Сирокко, с этим желанием все ясно.
Она поняла, что просто любовника или любовницы было бы вполне достаточно.
Проще простого.
Сирокко утерла со щеки слезу. Там, внизу, пять титанид. Любая из них с радостью стала бы ее любовником или любовницей — в том числе и в передней манере, на что они так просто не соглашались. Но прошли десятилетия с тех пор, как она занималась любовью с титанидой. Это было нечестно. Все, что ей следовало сделать, это поставить себя на их место и задать простой вопрос. Разве они могли отказаться?
Конел…
Опустившись на колени, Сирокко застыла на полу. Лицо ее уже было влажным от слез.
Конел всегда был и оставался ее мужчиной — стоило только попросить. А она никогда, никогда не могла лечь с ним в постель. Стоило только подумать, что она тогда с ним проделала, и Сирокко уже тошнило. Ни одного мужчину не следует подобным образом лишать достоинства. Стать после этого его любовницей могла только тварь столь извращенная, какую Сирокко даже неспособна была себе вообразить.
Робин… Робин была теперь так мила, что Сирокко едва в это верилось. Что за упертой неуравновешенной дурой была она двадцать лет назад! Любой нормальный человек сказал бы тогда, что таких следует топить сразу после рождения. Наверное, потому Сирокко так ее и полюбила. Но с Робин у них нет и капли привязанности — той, что была у нее с Габи. Что, по сути, оказывалось тем же самым. Робин ожидало достаточно бед с Конелом и без стареющей Феи, которая стала бы играть на ее нервах.
Положив ладони на прохладные, гладкие доски пола, Сирокко легла, коснувшись их щекой. В глазах помутилось. Шмыгнув носом, она высморкалась и вытерла глаза, а потом тупо взглянула на полоску света под дверью. На полу не было видно ни пылинки. Только запах мастики — острый и лимонный. Сирокко расслабилась, а потом ее плечи задрожали.
Искра…
О Господи, да не хотелось ей быть любовницей Искры. Ей хотелось быть самой Искрой. Восемнадцатилетней и цветущей, свежей и невинной в любви. Быть влюбленной в старую усталую каргу. Все это обречено было на несчастье. Но каким… сладостным несчастьем казалось быть молодой, когда твое сердце впервые разбито.
Теперь Сирокко уже рыдала вслух — рыдала негромко — но остановиться не могла.
Она припомнила Искру — как она режет голубую воду с ловкостью нерпы, как эта крупная, неловкая девушка сперва болтается на концах парашютных строп, а потом парит как ангел без крыльев. Она увидела Искру поглощающей титанидские кушанья, ясноглазой и смеющейся. И еще подумала, как эта девушка одна в своей комнате готовит приворотное зелье, дабы завоевать любовь старухи Сирокко.
