| To police captains and officers whose places he occasionally saved, when they should justly have been discharged; to mothers whose erring boys or girls he took out of prison and sent home again; to keepers of bawdy houses whom he protected from a too harsh invasion of the grafting propensities of the local police; to politicians and saloon-keepers who were in danger of being destroyed by public upheavals of one kind and another, he seemed, in hours of stress, when his smooth, genial, almost artistic face beamed on them, like a heaven-sent son of light, a kind of Western god, all-powerful, all-merciful, perfect. | Полицейские чиновники и агенты, которых он частенько спасал от заслуженного увольнения; матери, которым он возвращал сыновей и дочерей, вызволяя их из тюрьмы; содержатели домов терпимости, которых он ограждал от чрезмерных аппетитов мздоимцев из местной полиции; политиканы и трактирщики, боявшиеся расправы разгневанных горожан, - все они с надеждой взирали на его гладкое, сияющее добродушием, почти вдохновенное лицо, и в трудную минуту он казался им каким-то лучезарным посланцем небес, неким чикагским богом, всемогущим, всемилостивым и всеблагим. |
| On the other hand, there were ingrates, uncompromising or pharasaical religionists and reformers, plotting, scheming rivals, who found him deadly to contend with. | Но были, конечно, и неблагодарные, были непримиримые или желающие снискать себе популярность моралисты и реформаторы, были соперники, которые подкапывались под него и строили козни - для таких он становился жестоким и беспощадным противником. |
| There were many henchmen-runners from an almost imperial throne-to do his bidding. | К услугам Мак-Кенти была целая свита прихвостней, толпившихся вокруг трона своего владыки и по первому слову бросавшихся выполнять его приказы. |
| He was simple in dress and taste, married and (apparently) very happy, a professing though virtually non-practising Catholic, a suave, genial Buddha-like man, powerful and enigmatic. | Мак-Кенти одевался просто, вкусы имел самые неприхотливые, был женат и, по-видимому, счастлив в семейной жизни, считался образцовым католиком, хотя никогда особой набожности не проявлял - короче говоря, это был некий Будда, внешне благодушный и даже мягкий, могущественный и загадочный. |
| When Cowperwood and McKenty first met, it was on a spring evening at the latter's home. | Каупервуд впервые встретился с Мак-Кенти весенним вечером у него в доме. |
| The windows of the large house were pleasantly open, though screened, and the curtains were blowing faintly in a light air. | Затянутые сетками окна большого особняка были открыты настежь, и занавеси слабо колыхались от легкого ветерка. |
| Along with a sense of the new green life everywhere came a breath of stock-yards. | Вместе с ароматом распускающихся почек в комнату временами врывалось зловонное дыхание чикагских боен. |
| On the presentation of Addison's letter and of another, secured through Van Sickle from a well-known political judge, Cowperwood had been invited to call. | Каупервуд предварительно отправил Мак-Кенти два рекомендательных письма - то, которое достал Эддисон, и другое, добытое ему Ван-Сайклом у одного известного судьи, - и получил ответ с приглашением заехать. |
| On his arrival he was offered a drink, a cigar, introduced to Mrs. McKenty-who, lacking an organized social life of any kind, was always pleased to meet these celebrities of the upper world, if only for a moment-and shown eventually into the library. | Когда он явился, ему предложили вина, сигару, представили миссис Мак-Кенти, которая нигде не показывалась и рада была хотя бы минутной встрече с знаменитостью из высшего, недоступного для нее мира, а затем провели в библиотеку. |
