Сдвиг произошел лишь в конце месяца, когда на горизонте вновь возник вопрос о восточноевропейской унии. Югославы и болгары в ноябре 1947 г. подписали пакт о дружбе, подобный тому, который Белград уже заключил в июле 1946 г. с Тираной. А в январе 1948 г. Димитров подписал в Бухаресте еще один сходный договор с румынами. По пути в Софию 17 января он беседовал в салоне своего поезда с западными журналистами и говорил им, что наверняка наступит момент, когда народы Румынии, Болгарии, Югославии, Албании, Чехословакии, Польши, Венгрии, а также Греции решат, объединиться им в федерацию или в конфедерацию, и договорятся о том, как воплотить в жизнь такой союз[1057]. Это дерзкое заявление Тито не понравилось, и он от него отмежевался, еще меньше оно пришлось по душе Сталину, у которого снова возникло ощущение, что ему не сообщили обо всех этих планах и что такие слова льют воду на мельницу англо-американцев. Поэтому он сначала осадил Димитрова в письменной форме, а затем приказал Правде заклеймить его слова как «проблемные и непродуманные»[1058]. В начале февраля 1948 г. он позвал Тито и Димитрова в Кремль, чтобы разобраться раз и навсегда, докуда простираются разногласия между тремя правительствами. В телеграмме, которую Молотов послал от его имени обоим государственным деятелям, говорилось: «Неудачное интервью тов. Димитрова в Софии дало повод ко всякого рода разговорам о подготовке восточноевропейского блока с участием СССР». В теперешней обстановке мировая печать может представить этот факт «как антиамериканский и антианглийский шаг со стороны СССР, что могло бы облегчить борьбу агрессивных англо-американских элементов против демократических сил США и Англии»[1059]. Сталин обеспокоился еще больше, когда Тито решил послать дивизию в южную Албанию, которой угрожали греки из-за ее помощи коммунистам-повстанцам. В Корче собирались создать югославскую военную базу для предостережения Западу: нельзя играть с огнем[1060]. Тито решился на этот рискованный шаг, несмотря на то что еще в августе 1947 г. Сталин намекнул, чтобы он соблюдал осторожность: на предложение пригласить также и КП Греции на совещание в Шклярска-Порембе он ответил, что ее присутствие на нем будет выгодно только англо-американской реакции. Было очевидно, полагал Сталин, что вступление югославских воинских подразделений в южную Албанию – о чем Энвер Ходжа просил еще в июне 1946 г. – может стать поводом для столкновений не только между югославскими и греческими отрядами, но и с «англосаксами», сражавшимися в Эпире на стороне афинского правительства, и даже с американцами. А это создало бы риск перехода холодной войны в «горячую», вступать в которую Советский Союз не собирался, ведь он искал способы сосуществования с США[1061]. Но хуже всего было то, что Тито принял решение, как 21 января 1948 г. сообщил посол Лаврентьев, «без участия советских военных советников при югославской армии». (Если верить словам Джиласа, то ни он, ни Кардель тоже ничего о нем не знали.) Энвер Ходжа, которого этот шаг Тито совсем не воодушевил, поскольку его симпатии к Белграду изрядно уменьшились, сразу же сообщил о нем Сталину, а тот ответил, «что не видит какой-либо опасности возможного нападения на вас [Албанию] греческой армии». В конце января Молотов послал Тито сообщение, что «англосаксы» расценят ввод югославских войск в Албанию как оккупацию и используют его как повод для интервенции. В разговоре с А. И. Лаврентьевым Тито немедленно выразил готовность отложить запланированную экспедицию своих отрядов в соседнее государство и даже отказаться от этого проекта. Однако он заметил, что в случае оккупации южной Албании «Югославия вместе с Советским Союзом будет расхлебывать эту кашу»[1062]. В ответ 1 февраля из Москвы пришли сразу две телеграммы, в которых Молотов раздраженно писал, что своевольное поведение югославского правительства кажется ему «ненормальным» и он не намерен его терпеть. «Как видно, между нашими правительствами имеются серьезные разногласия в понимании взаимоотношений между нашими странами, связанными между собою союзническими отношениями. Во избежание недоразумений следовало бы эти разногласия так или иначе исчерпать»[1063].
