Своего апогея полемика достигла 6 ноября 1959 г., на встрече 81 представителя коммунистических и рабочих партий в Москве, на новом праздновании годовщины Октябрьской революции. По этому случаю была предпринята попытка преодолеть возрастающий раскол между Пекином и Москвой путем совместного осуждения югославского «интернационального оппортунизма». То, что они упорно придерживаются своих ревизионистских тезисов, приводит к отдалению югославских руководителей от основ марксизма-ленинизма, они ставят свое государство в сильную зависимость от империализма, прежде всего от американского, и, в конечном результате, выступают против социалистического лагеря, – говорили выступавшие[1782]. Некоторые представители соцлагеря объясняли это тем, что виднейшие югославские руководители Кардель, Бакарич, Вукманович, Стамболич были буржуазного происхождения, что наложило на них свой отпечаток. Речь шла о настоящей ревизионистской струе внутри партии, которой удалось бы с обнародованием программы, объявленной на VII Съезде, нанести новый удар стремлениям Советского Союза, нормализировать отношения между СКЮ, КПСС и другими братскими партиями[1783]. Единственными в лагере, кто так или иначе соприкасался с югославами, были поляки, говорившие, что «они дураки, не умеющие скрывать своих мыслей»[1784].
На следующий год, в сентябре 1960 г. на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке в отношениях между Тито и Хрущевым неожиданно произошло потепление. Два государственных деятеля встречались четырежды и договорились, что покончат с полемикой. «Мы окончательно договорились, – сказал Хрущев после двухчасовой первой беседы, – сейчас наши взгляды идентичны и очень близки». Эти слова были в первую очередь обращены к китайцам, с которыми отношения у Советского Союза катились к окончательному разрыву. Было очевидно, что Хрущев посылает им явственное предупреждение: внешнюю политику советского блока будут вести в соответствии со своими интересами, невзирая на позицию Китая, которому Хрущев не намеревается уступать ни в какой области[1785]. Китайцы быстро отреагировали, и, конечно же, по-своему: они опять начали стрелять «изо всех пушек» по югославам. В феврале 1961 г. полемика еще обострилась. В Тиране был созван конгресс КП Албании, на котором Энвер Ходжа, опираясь на Московскую декларацию, обвинил югославов в метафизическом идеализме, который тяготеет к ревизионизму и оппортунизму. Между государствами возникла тяжелая напряженность и произошел ряд инцидентов, приведших к разрыву дипломатических отношений[1786].
Совсем иным был отклик на эту полемику на Западе. Там к Югославии относились не только со всей серьезностью, ее всячески подбадривали, чтобы она продолжала придерживаться своих передовых позиций. Когда в октябре 1958 г. новый югославский посол в Вашингтоне Марко Никезич вступал в должность и посетил Белый дом, президент Эйзенхауэр в приветственной речи отметил, что «американское правительство с уважением и благосклонностью наблюдает за решительностью югославов и их правительства. Югославия, которая успешно сопротивляется советскому влиянию, будет и дальше получать американскую помощь, чтобы стабильность ее благосостояния была обеспечена»[1787]. Вот как это было реализовано: осенью 1958 г. югославы попросили у США и Великобритании кредит в 100 млн долларов, в декабре американская администрация начала обсуждение вопроса об осуществлении новой программы помощи режиму Тито. Год спустя для подтверждения важной роли, которую в ее глазах играла Югославия, одобрили дополнительный кредит для развития, предназначенный для строительства гидроэлектростанции близ Дубровника[1788]. В благодарность за эти знаки расположения белградское правительство сообщило прессе, что больше не сражается с Западом. Это касалось в первую очередь США, Великобритании и Франции[1789].
