Делегация французской КП, которая в 1957 г. прибыла в Югославию и посетила множество городов и сел, констатировала, что жизненный уровень населения весьма низкий, гораздо ниже, чем в других социалистических государствах [1799]. В последующие годы условия несколько улучшились, прежде всего из-за подъема, который переживала промышленность, поскольку для ее развития сложились весьма благоприятные условия. По сравнению с довоенным временем она выросла в шесть раз, ВВП по сравнению с 1952 г. утроился. Среднее потребление к концу десятилетия возрастало на 10 % в год. Появился ряд новых экономических отраслей, при этом увеличился экономический разрыв между развитыми республиками, в первую очередь Словенией и Хорватией, и теми, которые в основном производили сырье и энергию. Это породило наплыв рабочей силы на северо-запад страны. Начало проявляться существенное несоответствие между промышленными и аграрными регионами, поскольку земля была разделена между многочисленными частными владельцами (едва ли 16 % плодородной земли находилось в общественном секторе). Из-за подобного положения и из-за настороженного отношения власти к крестьянину Югославия еще долго после войны была вынуждена ввозить продукты питания, в первую очередь зерно (около 1 млн тонн в год). Это сильно обременяло ее торговый баланс, дефицит которого стабильно рос и приближался к 1 млрд долларов[1800]. Только летом 1959 г. из-за хорошего урожая, а также из-за упреков Хрущева в том, что «Югославия просит у империалистов милостыню»[1801], было принято решение не ввозить зерно. В таких условиях не было речи о росте социалистического самосознания в массах, напротив, разногласия между разными республиками и народностями углубились ровно настолько, насколько самые развитые были недовольны тем, как было организовано выделение средств из их фондов в пользу бедных регионов[1802]. Речь шла не столько об отказе от помощи неразвитым землям (Черногория, Косово, Македония, части Боснии и Герцеговины, а также Сербии и даже Хорватии), сколько о требовании развивать в упомянутых республиках продуктивность, чтобы помощь не пропадала в «бездонном сосуде»[1803]. Об этих противоречиях, конечно же, не смели говорить открыто, поскольку всё еще был популярен лозунг о «братстве и единстве». Система самоуправления также шла вразрез с официальной пропагандой, поскольку рабочие органы на предприятиях просто не играли той роли, которую им гарантировала Конституция. Из-за снижения уровня технического и управленческого образования последнее слово оставалось за директорами, которые, с другой стороны, избирались только тогда, когда их кандидатура получала одобрение местного народного комитета (государственной и партийной власти)[1804]. Этого Тито и его окружение долго не хотели понять. На II Съезде ЦК СКЮ, созванном 18 и 19 января 1959 г., Тито с ликованием говорил: «Наше развитие шло в три-четыре раза быстрее, чем в самых развитых восточноевропейских странах, в два раза быстрее по сравнению с менее развитыми странами и даже быстрее, чем в западных европейских государствах». В заключительной речи Тито сказал, что сейчас «весь мир говорит об успехах, которых достигла Югославия в индустриализации и развитии крестьянства. Необходимо сохранить престиж, который мы завоевали, и доказать, что наш путь строительства социализма верный»[1805].
Что всё было не так радужно, стало ясно совсем скоро. Недовольство населения, которое уже давно тлело, вырвалось наружу, едва минул год после событий в Трбовле. В середине мая 1959 г. загребские студенты организовали большую протестную манифестацию. Началась она около полудня в университетской столовой из-за некачественной еды. Молодежь сначала разгромила помещение, потом вышла на улицу и направилась к центру города. С собой они несли транспаранты, на которых в насмешку было написано: «Да здравствует Тито – требуем хлеба!», «Да здравствует Бакарич – мы голодны!» Шествие, к которому примкнуло еще около тысячи человек, милиция и сотрудники УГБ смогли задержать и разогнать по боковым улицам, чтобы они не добрались до площади перед Народным театром, при этом 90 человек было ранено, один, по слухам, убит. Много демонстрантов было арестовано и вывезено в грузовиках. Около пяти пополудни жизнь в городе вошла в прежнее русло. На следующий день загребская пресса сообщила о событиях кратко, белградская о них умолчала. Эти события весьма обеспокоили верховную власть, она попыталась несколько улучшить материальное положение студентов, повысив стипендии[1806]. Было решено, если потребуется, применить силу. Когда на заседании университетского комитета спросили Владимира Бакарича, как сдержать молодежь, он сказал: «Просто разгоним их пожарными шлангами». А когда кто-то спросил: «Ачто если они не разойдутся?» – цинично, словно речь идет о чем-то нормальном, ответил: «Потом танками!»[1807]
