— И ты явился сюда?
— Не сразу. Я знал, что Рантель увидит тебя, едва ты пройдешь ворота Внешней Стены, потому что каждую ночь он прятался в скалах, подстерегая тебя. Знал, что он будет с тобой. Но сюда я пришел, чтобы спросить его, где он нашел для тебя пристанище на ночь, куда ты пошла — мне ведь известно, что дом на Топкой Площади отнят у тебя законом. А придя сюда с час назад, я увидел на двери призрак твоего лица, счастливого, вот я и стал ждать тебя здесь. Ты счастлива, Кида?
— Да, — сказала она.
— Живя в замке, ты боялась вернуться, но теперь ты здесь и ничего не боишься. Я вижу это, — сказал он. — Ты поняла, что любишь. Ты любишь его?
— Не знаю. Не могу понять. Я словно попала на седьмое небо, такая во мне радость. Я не способна сказать, люблю я его или нет, или это весь мир я люблю с такой силой — воздух, дождь, выпавший ночью, и страсть, которая раскрывается, словно цветок, прорывая тугой бутон. Ах, Брейгон, я ничего не знаю. Если я люблю Рантеля, то и тебя я тоже люблю. Глядя сейчас на тебя, на твою прижатую ко лбу руку, на чуть приметное шевеление губ, я люблю тебя одного. Люблю за то, что ты не заплакал от гнева, не разодрал свою душу в клочья, отыскав меня здесь. За то, как ты сидел здесь один, ах, Брейгон, и вырезал что-то из ветки, ожидая, ничего не боясь и все понимая — не знаю, почему, ведь я еще не рассказала тебе о том, что вдруг переменило меня.
Она прислонилась спиною к стене и утреннее солнце выбелило ее лицо.
— Сильно я изменилась? — спросила она.
— Ты вырвалась на свободу, — ответил он.
— Брейгон, — вскричала она, — это ты —
И Кида стиснула руки.
— Мне больно за вас обоих, но эта боль наполняет меня счастьем. Я должна сказать тебе правду, Брейгон. Я люблю все на свете — боль, все-все, потому что теперь я способна видеть их сверху, ибо что-то случилось и я прояснилась — прояснилась, Брейгон. Но тебя я люблю сильнее всего. Только
Словно не слыша, он повертел в руках ветку и глянул на Киду.
Тяжкая голова его лежала, откинувшись, на стене, но едва повернув ее к Киде, он сразу закрыл глаза.
— Кида, — сказал он, — я буду ждать тебя этой ночью. В травянистой ложбине, к которой спускается Извитой Лес. Ты помнишь ее?
— Я приду, — сказала она. И при этих словах воздух, еще разделявший их лица, похолодел — стальное лезвие длинного ножа ударило в камень меж ними и обломилось.
Рантель стоял перед ними, дрожа.
— У меня есть еще один нож, — сказал он чуть слышно. — Немного длиннее этого. И к вечеру, когда мы сойдемся в ложбине, он станет еще острее. Нынче полнолуние. Кида! Ах, Кида! Как же ты все забыла?
Брейгон встал. Он сделал один только шаг, заслонив своим телом Киду. Она, оставаясь неподвижной, закрыла глаза.
— Это сильнее меня, — сказала она. — Сильнее. Я счастлива.
Брейгон стоял перед соперником. Говорил он через плечо, не отрывая глаз от врага.
— Он прав. Встретимся на закате. Один из нас вернется к тебе.
И тогда Кида схватилась руками за голову.
— Нет, нет, нет, нет! — закричала она. Однако она знала, что так и случится, и притихла, прислонясь к стене и опустив на грудь голову, так что волосы скрыли ее лицо.
Двое мужчин отошли от нее, понимая, что не смогут быть с нею в этот несчастный день. Им надлежало заняться оружием. Рантель ушел в хижину, но через минуту вернулся, уже в плаще, и приблизился к Киде.
— Я не понимаю твоей любви, — сказал он.
Кида подняла взгляд, увидела голову Рантеля, гордо сидящую на шее, волосы, схожие со смётанной из тьмы копной.
Она не ответила. Она видела в нем только силу, высокие скулы, огненные глаза. Только молодость.
— Вина на мне, — сказала она. — Это я должна умереть. И я умру, — поспешно добавила она. — Скоро — но сейчас, что сейчас происходит со мной? Я не способна проникнуться ни гневом, ни ненавистью — ни даже мукой и смертью. Прости меня. Прости.
Потянувшись, Кида взяла его за руку с зажатым в ней кинжалом.
— Не знаю, не понимаю, — сказала она. — Не думаю, что все это в нашей власти.
Кида отпустила руку Рантеля, и он, дойдя вдоль высокой стены до места, где та изгибалась, исчез за поворотом.
Брейгон тоже уже скрылся из виду. Глаза Киды затуманились.
— Кида, — сказала она себе. — Кида, ведь это трагедия.
Но слова ее еще бессмысленно висели в утреннем воздухе, а уж Кида сжала ладони, не подвластная муке — ярко оперенная птица все еще пела в ее груди… по-прежнему пела.
— На сегодня вполне достаточно, — сказала леди Кора и положила вышивание на столик у кресла.
— Но ты вышила только три стежка, Кора, — сказала леди Кларис, вытягивая нить на длину руки.
Кора обратила к ней полный подозрения взгляд.
— Ты следила за мной, — сказала она, — ведь так?
— Это не тайное дело, — ответила ее сестра. — Шитье дело не тайное.
И она покачала головой.
Кора, нимало не убежденная, сидела, надувшись и потирая одним коленом другое.
— Ну вот, и я тоже закончила, — произнесла, нарушая молчание, леди Кларис. — Половина лепестка, для такого дня, как этот, пожалуй, вполне достаточно. Еще не время для чая?
