Титус Гроан полностью

— Почему тебе всегда нужно знать время? — спросила Кора. — «Завтракать еще не время, Кора?»… «Обедать еще не время, Кора?»… «Еще не время для чая, Кора?» — и так далее, и так далее. Сама же знаешь, все равно никакой разницы, сколько сейчас времени, нет.

— Когда проголодаешься, есть, — сказала Кларис.

— И тоже нет. Ничто не имеет ровно никакого значения — даже когда проголодаешься.

— И все-таки есть, — не согласилась сестра. — Есть, я знаю.

— Кларис Гроан, — сурово произнесла Кора, поднимаясь из кресла, — ты слишком много знаешь.

Кларис не ответила, но прикусила тонкую, отвисшую нижнюю губу.

— Обычно мы занимаемся шитьем много дольше, правда, Кора? — сказала она наконец. — Иногда по нескольку часов подряд и всегда при этом разговариваем, много, а сегодня все не так, верно, Кора?

— Не так, — отозвалась Кора.

— А почему?

— Не знаю. Наверное, потому что нам это было не нужно, глупенькая.

Кларис тоже встала из кресла, разгладила пурпурный атлас своего платья и лукаво взглянула на сестру.

— Я-то знаю, почему мы не разговаривали, — сказала она.

— Ничего ты не знаешь.

— А вот и знаю, — сказала Кларис. — Я знаю.

Кора фыркнула, подошла, шурша платьем, к высокому стенному зеркалу и поправила булавку в прическе. Затем, решив, что выдержала достаточно долгую паузу:

— А вот и не знаешь, — сказала она и над отражением собственного плеча уставилась в зеркало, разглядывая сестру. Не привыкни она за сорок девять лет к этому явлению, она бы, верно напугалась, увидев в стекле, рядом со своим лицом, другое, пусть меньшее, поскольку сестра находилась от нее на некотором расстоянии, но уставившееся на нее точь-в-точь с таким же выражением.

Она увидела в зеркале, как раскрывается рот сестры.

— Я знаю, — донесся сзади голос, — потому что мне известно, о чем ты думаешь. Все очень просто.

— Это ты думаешь, что знаешь, — ответила Кора, — а я знаю, что ничего ты не знаешь, потому что я знаю, что ты целый день думала, будто я думаю об этом, вот почему.

Логичность ее ответа, похоже, не произвела на Кларис очень уж сильного впечатления — та хоть и помолчала с минуту, но после снова взялась за свое:

— Сказать тебе, о чем ты думала? — спросила она.

— По-моему, ты можешь сказать, если хочешь. Я не против. Ну, так о чем же? Мне даже интересно. Продолжай.

— А мне теперь что-то не хочется, — сказала Кларис. — Пожалуй, я оставлю это при себе, хоть оно и очевидно, — Кларис особенно налегла на слово «очевидно». — Так что, чай пить еще не время? Я позвоню в колокольчик, Кора? Как жаль, что сегодня слишком ветрено для дерева.

— Ты думала об этом мальчике, о Стирпайке, — сказала Кора, бочком придвигаясь к сестре и вглядываясь в ее лицо с близкого расстояния. Она чувствовала, что, внезапно вернувшись к прерванному разговору, сумеет побить бедную Кларис ее же оружием.

— Как и ты, — сказала Кларис — Я давным-давно поняла. Ведь так?

— Так, — сказала Кора. — Давным-давно. Теперь мы обе знаем.

Недавно разожженный огонь неуважительно мотал их тени по потолку и по стенам, на которых висели образцы вышивок. Комната была просторна, футов тридцать на двадцать. Против выхода в коридор располагалась малая дверца. Она вела в Горницу Корней, построенную в форме полукруга. По сторонам от дверцы располагались два высоких окна с толстыми, ромбовидной огранки стеклами, а в двух других стенах комнаты — по небольшому камину и узкой двери, из которых одна вела в кухню и в комнаты двух служанок, а другая в столовую и темно-желтую спальню сестер.

— Он сказал, что возвысит нас, — сообщила Кора. — Ты ведь слышала, верно?

— Я же не глухая, — ответила Кларис.

— Сказал, что нас недостаточно чтут и что нам следует помнить, кто мы. Мы леди Кларис Гроан и леди Кора Гроан, вот мы кто.

— Кора и Кларис, — поправила ее сестра, — из Горменгаста.

— А никто не благоговеет, когда нас видит. Он сказал, что заставит их всех.

— Заставит что, дорогая? — до Коры начало доходить, что они с сестрой, оказывается, размышляют об одном и том же.

— Благоговеть, — сказала Кларис. — Им же положено благоговеть. Разве им не положено, Кора?

— Да, но только они все равно не благоговеют. Нет. И в этом все дело, — сказала Кларис, — хоть я и попробовала нынче утром.

— Что ты такое попробовала? — спросила Кора тоном, отчасти покровительственным.

— Помнишь, когда я сказала: «Пойду, погуляю»?

— Да, — Кора села и вытащила из плоской груди крохотный, но крепко надушенный платочек. — И что же?

— А я вовсе и не в уборную пошла, — Кларис тоже вдруг села, прямая, как палка. — Я вовсе взяла чернила — черные чернила.

— Для чего?