Убить меня и свалить все на Пайру? Вариант. Но это скорее всего приведет к конфликту между Регул и Генуби. Мертвый пацан вряд ли будет большим стимулом для грызни, но Пайра скорее всего не проглотит такое обвинение просто так и два клана вполне могут начать сраться из-за взаимных обвинений в подлоге и клевете. А если как-то всплывет, что Раган Пайру подставил, это вполне может вылиться даже в небольшую войну.
Так что и тут у отца не будет никакой уверенности в том, что ему в итоге не прилетит по кумполу. По сути самым безопасным вариантом для него сейчас было просто проглотить мое «бесячество» и сделать так, как я просил. Тем более что для этого ничего особенного от него не требовалось.
— Теперь ты, Пайра, — повернулся я к женщине, которую окончательно оказался считать матерью. — Я не знаю, что было в том шприце. Но сама ты вряд ли решила бы поставить под угрозу свои репутацию и статус, совершив покушение на того, кого всю жизнь старалась не замечать. Из твоего небольшого монолога над моей кроватью я могу предположить, что у тебя есть сообщники, причем довольно влиятельные, но у которых ты сама не на лучшем счету. Клан это Генуби или нет — не важно. Так или иначе, со своей задачей ты не справилась. И теперь тебе придется объяснять, каким образом ты провалила покушение на ребенка-инвалида, так еще и была поймана на месте преступления. Явиться с повинной и сказать: «Извините, я так больше не буду», — вряд ли получится. А после того, что я сказал отцу, повторить покушение станет невозможно. Понятно, что я не знаю всей подоплеки. Может быть все, что я говорю — это чушь, и тогда можешь продолжать тихо пялиться в окошко. Но если все хотя бы вполовину так, как я описал, то самым разумным для тебя сейчас будет во всем покаяться и попросить отца о защите. Мы с ним теперь вроде как заодно, и втроем мы наверняка сможем найти способ справиться с твоими проблемами и даже получить из этого выгоду. А если тебе не позволяет послушать меня и сделать все грамотно гордость, то хочу напомнить о том, что я говорил в начале. Мне нечего терять. Если ты продолжишь играть в молчанку, то я пойду по офисам всех самых крупных газет королевства и расскажу душещипательную историю о том, как меня попыталась убить собственная мать. Не волнуйся, отец, я обязательно расскажу, как ты героически меня спас от сумасшедшей, репутация Регул не пострадает. Но, думаешь, после такого у тебя будет хоть малейший шанс спасти свою репутацию?
Хотя мы почти не общались, я прекрасно знал слабые места своих родителей.
Отец буквально до одури боялся гнева главной ветви. Не знаю, в чем там было дело, может быть во время «трех лет, определяющих тридцать», его зачмырил какой-нибудь отпрыск оттуда, а может что еще — это было неважно.
Пайре была куда важнее не благосклонность семьи, старой или новой, а ее образ и статус. На публике она была известна как идеальная леди, идеальная жена и идеальная мать, без слабостей и изъянов.
И всегда, когда я, Архан или кто-то из старших случайно или намерено подрывал ее авторитет, Пайра приходила в самую настоящую ярость. Ну, разумеется, когда никто не видел.
Так что публичной оглаской, не слишком действенной в случае отца, ее можно было замечательно шугать.
И все равно это была критически опасная игра. Как минимум потому, что все, что я говорил ей, в отличие от того, что говорил отцу, было основано лишь на домыслах.
К сожалению, начав угрожать отцу, я не мог оставить Пайру без внимания. Мне нужен был трехсторонний паритет, чтобы образовалось пусть шаткое, но взаимное подавление, а не ситуация, где мы с отцом плюс-минус уравнялись, а Пайра, оставшаяся без внимания, оказывалась автоматически выше нас обоих.
Закончив свой пламенный монолог, я выдохнул и откинулся на спинку кресла. На Пайру я не смотрел. В этом не было смысла, все, что можно было, уже было сказано, и теперь результат зависел исключительно от того, как повернутся шестеренки и как встанут тараканы у этой женщины в голове.
А чтобы не терять время впустую, я вызвал Ана и занялся практикой вызова Штиля, которая шла проще, когда я видел тело паучка.
Тишина тянулась долго. Даже занятый делом, я ощущал, как медленно тикают часы на стене. Но постепенно секунды складывались в минуты, а минуты в часы. И в начале седьмого в дверь спальни аккуратно постучали.
— Господин, я принес результат анализа, — внутрь просунулась голова домашнего врача.
— Давай, — кратко скомандовал отец, и через полминуты в его руке уже лежал сложенный втрое листок. Однако сразу разворачивать его он не стал. — Пайра, — неожиданно произнес он. — В зависимости от того, что здесь написано, я поступлю тем или иным образом. Мне было неприятно слушать слова Лейрана, но я не могу игнорировать то, что он сказал. Ни в отношении меня, ни в отношении тебя. Если тебе есть, что сказать — говори, пока я не узнал, что ты хотела ему вколоть. После того, как я прочту результат анализа, ничего изменить уже будет нельзя.
