— М-да… — как бы нехотя признал Дарик, задумываясь о своём. — Повезло…
Странно, но после слов ас'Саира о везении, ему неожиданно вспомнился один из бредовых снов, виденных им после того как он упал мордой в песок. Этот запомнился особо, потому, что снился ему почему-то аль-Гюлим.
— Ты слышишь меня, ас'шабар?! — отвлёкшись от своих воспоминаний, Борагус неожиданно понял, что Митр ему в это время что-то говорил и, судя по раздражению в голосе, ждёт реакции на свои слова.
— Прости, устад,[2] — смутился Дарик, — задумался о своей удаче. Она действительно большая, раз заставила тебя повернуть свой караван.
Митрасир смотрел на него с интересом. Надо было обладать изрядной долей мужества (или безрассудства) чтобы вот так просто пропускать мимо ушей слова человека, от которого зависит твоя дальнейшая судьба и открыто сознаваться в этом. Даже без учёта всяких законов пустыни, по которым жизнь Дарика принадлежала атраванцу, тот мог сделать с ним всё, что ему заблагорассудится. Митр ас'Саир — агыз «белой стражи» и кроме того, он в своей стране, а Борагус — недоучка-некромант, орочей крови и вообще чужак в Атраване, даже не смотря на то, что назвался ас'шабаром. В общем, их величины не сопоставимы друг с другом.
— Ты, очень странный ас'шабар. — Сделал заключение ас'Саир. — И мне нравится твоя смелость. Я бы дал тебе верблюда, воды и отпустил бы восвояси, но у меня нет лишних верблюдов для тебя. Потому, придётся тебе на время стать частью моего отряда. Не отпускать же тебя идти через пустыню пешком?
Борагус промолчал, считая вопрос агыза чисто риторическим. Конечно, он не хотел опять отправляться в пески на своих двоих — чтоб завернуть с дороги караван во второй раз, пожалуй, никакой удачи не хватит. Расценив его смущённое молчание, как согласие со своими словами, атраванец, позволил себе едва заметную кривую ухмылку.
— Делай то, что я говорю, Борагус и по возвращению в Шагристан я награжу тебя согласно твоим заслугам. А пока следи за рабами. Если ты действительно был ас'шабаром, это не вызовет у тебя сложностей.
После чего пришпорил коня и ускакал к голове каравана, оставив Дарика одного… ну не совсем одного, конечно. Впереди и позади Борагуса пылили идущие подле верблюдов рабы-ийланы, но их редко кто считал за людей.
* * * *
К вечеру путники добрались до небольшого селения с оазисом и колодцем, в котором ас'Саир решил сделать остановку на ночь. Выглядело всё мирно, чем приятно радовало уставших путешественников видом тростниковых хижин, с обмазанными глиной стенами и аборигенками, встречающими гостей сладкими лепёшками и самодельным вином. Вино на вкус оказалось чуть горьковатым, но всё равно прекрасно утоляло жажду. От положенных, согласно старым традициям, женщин в постель, уланы и «стражи» вежливо отказались. Отчасти из-за того, что все устали с дороги, отчасти потому, что среди аборигенок не нашлось ни одной хоть мало-мальски симпатичной. Даже падкий на амурные приключения Каэльдар, взглянув на предложенных дам, улучшать бединский генофонд отказался наотрез.
Настроение путников портил только безумный полуободранный нищий, с заросшей бородой лицом, который толкался подле колодцев и то и дело пытался жалобно ухватить то одного то другого караванщика за рукав, повторяя одну и ту же фразу: «Он вернулся. Вернулся — Зулл Саракаш! Я видел, видел это…» Безумного брезгливо отпихивали и отгоняли от колодца пинками, но он всё равно упорно приставал к караванщикам.
— Не обращайте на него внимания, — посоветовал им улле селения, — Это наш местный безумец. Однажды этот бедняга потерялся и слишком долго бродил по пустыне, и Минра отобрала его разум.
— Тьма надвигается на нас с Севера! — не обращая внимания на оскорбления, с надрывом в голосе продолжал вещать сумасшедший. — Я видел обезлюдившие селения! Я видел мёртвые тела людей с вытекшими глазами!
— А кто такой Зулл Саракаш? — проявлял любознательность отиравшийся поблизости Бальфур и с интересом ловивший каждое слово старших.
— Это легенда. — С деланным безразличием отвечали ему, не вдаваясь в подробности. К великому сожалению молодого эльдара.
Бальфур попробовал пристать с тем же вопросам к шахским гвардейцам, но получив схожий ответ — окончательно обиделся на атраванцев не желавших делиться с ним знаниями. Борагус мог бы удовлетворить любопытство остроухого юноши, но его, во-первых, не спрашивали, а во-вторых, даже если бы и спросили — он бы не рассказал это эльфу чисто из вредности. «Сделай гадость остроухому, пока тот не сделал гадость тебе!» — как говаривала орочья народная мудрость. Верный завету вредить эльфам даже в такой малости, Дарик стал устраиваться на ночлег, подстелив под себя на песок плащ и не заметил, как уснул. Пробуждение было не совсем приятным, хотя отчасти привычным. Проходивший мимо «белый страж» беззлобно пнул его в бок ногой, бросив ему на ходу:
— Много спишь, мхаз.
