– Да… Есть еще одна вещь, которую я бы хотел провернуть с тобой прежде, чем убить, – смакуя каждое слово, сообщил Ян, наблюдая за ее попытками прикрыть оголенное тело.
– Встань в очередь, Кирилл почти опередил тебя.
– Что ты такое говоришь, Фаина?! – Ян разозлился: в опасной близости запылали его глаза, голос изменился.
Получилось. Нужно надавить сильнее.
– Ты сказал, тебя обуревает гнев, когда ты видишь, как меня касаются руки простых смертных. Твой сосед к ним, получается, уже не относится?
– Кирилл трогал тебя? ГОВОРИ! – Ян с силой встряхнул девушку.
– Почему бы тебе не пойти и не спросить у него, что между нами было?
Ян дышал глубоко и хрипло, и глаза его рыскали по лицу Фаины, словно искали что-то. Малейший признак обмана.
– Ты не лжешь, я это чую.
– Зачем мне обманывать тебя? По словам Кирилла, ты и так знаешь абсолютно все. Странно только, что не знал о его намерениях.
– Догадывался. Но не предполагал, что ему хватит духу привести их в исполнение. Любой, кто покусится на тебя, будет страдать.
– Я не твоя вещь.
– Правда? Тогда почему я могу делать с тобой все что хочу?
Ян грубо столкнул ее с себя, словно отряхивался от мусора. Девушка, не успев сориентироваться, упала на пол и ударилась спиной, согнувшись от новой порции боли. Над нею возвышался уже совсем не тот Ян, которого она сегодня видела в кинотеатре, не тот Ян, которого она терпеть не могла, не тот, которого ревновала или боготворила, и даже не тот, который заселился сюда в конце зимы.
Нечто совершенно иное, новое, властное и нечеловечески жестокое.
Фаина перевернулась на бок, закрыла лицо руками и заплакала от боли, не стесняясь его присутствия. Прежде чем рыдания стали громкими, Ян взял себя в руки и предупредил:
– Не вынуждай меня еще раз терять над собой контроль. Добром это не кончится. Я ведь могу и нарушить предписанные правила. Наказание как-нибудь выдержу, зато своего добьюсь. Успокойся и поднимись. Встань на ноги, я тебе говорю.
Фаина медленно поднялась и встала перед ним, глядя в пол. Мужчина взял ее за плечи. Послушная кукла… или только делает вид?
– В тебе есть сила, о которой не подозревал даже я. А ведь я отметил тебя, соответствуй своему статусу. Будь той, кем ты всегда была до моего появления. Довольно притворяться. Мне противно на это смотреть.
На прощание он вытер слезы с ее лица и заставил посмотреть в глаза.
– Тебе от меня никуда не деться. Ты не сможешь сбежать. И никто тебя не защитит. Не делай глупостей. Пожалеешь. И другие пострадают, и ты.
Когда дверь за его спиной закрылась, Фаина упала на кровать и зарыдала в полный голос. Самое страшное было в том, что он ее ни в чем не обманывал. Теперь она это чувствовала. И все былое теряло вес в сравнении с этим вечером. Казалось глупостью и фальшью. С этой минуты у нее начались настоящие проблемы, и о том, как выбраться из западни, Фаина не имела ни малейшего представления.
Еще никогда прежде безнадежность не была столь осязаема.
Фаина никогда не считала себя религиозным человеком.
В вечных попытках разобраться в себе и принять себя такой, какая есть, попытках, к слову, безнадежных, ей некогда было задумываться о том, откуда у всего сущего проистекает смысл и начало и какой процент правды сокрыт в религиях всего мира.
Болезненный опыт собственной жизни, в том числе полученное образование, подсказывал, что смысла может не оказаться вовсе, а длительный поиск принесет новые разочарования. Она читала Библию, и, кажется, там как раз одобряли отсутствие знаний и критического мышления. Не нужно думать. Нужно просто верить.
«Бог», «вера», «христианство» – все это было для Фаины только звуком, который едва доносился извне и даже слабым эхом не отзывался в том мире, где она действительно жила, – внутреннем мире грез и увлечений, строгой зоне комфорта.
В ее близком окружении эти слова произносили нечасто, зато в новостях они встречались повсеместно, причем обычно в политической сфере. Ими обычно пользовались, словно ловкими инструментами при взломе чужого сейфа, с приторно-одухотворенным выражением лица.
