Просто на этой упрямой женщине сошлись все концы: и моё обучение, и судьба сестры. Мария Михайловна не имела права умереть. Поэтому я даже был столь заботлив, что сам дотянулся и открыл ей дверь — чтобы следующим движением выпихнуть проректора наружу, подальше от рвущих салон очередей.
Виктор Леонидыч хрипел, но, на удивление, был жив. Зря он, кстати, на свою защиту ругался: помогала она. Да, поймал урядник не меньше десятка пуль, но все дырки были аккуратные и неглубокие. А вот мне, вдобавок к первой ране, серьёзно повредило икру, прежде чем у бойцов закончились патроны в магазинах.
Вставить новые я им уже не дал. Можно говорить что угодно, но ни один суд не сочтёт, что я в этой ситуации был неправ.
Выбив ногой левую заднюю дверь, я сделал четыре выстрела.
Первые два — в двух служивых, хотя они-то как раз были невиноваты: наверняка просто защищали командира, работая на рефлексах, вбитых в подкорку.
Третий и четвёртый — в самого полусотника. Стрелял вслепую, поверх водительского сиденья… Но, судя по тому, что очередь из пистолета-пулемёта пробила нам капот в нескольких местах, а затем ушла выше — прицел я ему всё-таки сбил.
Целью тёмного была одна лишь Мария Михайловна: сами по себе ни я, ни урядник его, похоже, не интересовали. И к своей цели он шёл неумолимо, совсем как терминатор из знаменитого в мире Андрея фильма.
Надо сказать, мужчина, ставший куколкой, не отличался спортивным телосложением. Заслуженный полусотник страдал от избыточного веса и был немолод. Поэтому увидеть, как эта тварь легко — одним хищным движением — вскакивает на капот автомобиля, было странно.
И неожиданно.
Я дёрнул замок на правой двери, пытаясь выкатиться из салона, чтобы послать в урода ещё четыре пули из барабана. Но он был так быстр, а мне так мешали раны в левой ноге, что я ещё летел, когда убийца навёлся на вжавшуюся в колесо Марию Михайловну…
И в этот момент гулко заухал пулемёт на военном внедорожнике.
Вот только пули били не в нашу машину, а в спину полусотника, штурмуя его теневую защиту. Пробить не смогли, но грузное тело военного отшвырнуло вперёд метра на четыре — прямо мне под прицел.
И я не упустил шанс: все четыре пули положил в голову, отчего полусотника аж крутануло по земле, как вертящееся колесо.
Снова загрохотал пулемёт, заставив тёмную куколку прокатиться ещё несколько метров. Стоило пулемёту утихнуть, как Мария Михайловна воспользовалась моментом: вскочила и перекатилась через капот машины на другую сторону от врага. А я вытряхнул гильзы из барабана и, шипя от боли, принялся набивать новые патроны.
Полусотник попытался встать, но военный-пулемётчик дело своё знал: пустил новую очередь и не дал куколке утвердиться на ногах. Его снова швырнуло на землю, и лицо немолодого мужчины исказилось от злости. В следующий момент из его руки вырвалось что-то едва видимое, воздушное, устремившись к внедорожнику.
А я катнулся вперёд, стараясь не обращать внимание на боль, и встал во весь рост, держа револьвер двумя руками.
Стрелять я начал под аккомпанемент криков несчастного пулемётчика, который подарил мне возможность перезарядиться. Больше такой возможности не представится — я это понимал. Поэтому и подбирался к тёмной куколке как можно ближе.
Враг успел ударить не только по бедняге-пулемётчику, но и по машине урядника, заставив это массивное творение автопрома подскочить в воздух на добрый метр и отлететь метра на четыре. А Мария Михайловна, естественно, сразу же оказалась как на ладони — без малейшего прикрытия.
Больше тянуть было нельзя. Тем более, для «пушка» два метра, остававшиеся до тёмного — вообще не дистанция. В руку било отдачей от выстрела, а каждая пуля ложилась в одно и то же место.
Раз за разом.
В висок полусотника.
Тот от каждого попадания чуть ли не клал голову на плечо, отшатываясь в сторону шлагбаума… Но снова и снова поднимал башку, чтобы получить в висок очередную пулю.
У меня перед глазами крутились хлопья теньки. Я и сам не понял, как переключился на теневое зрение. С каждой пулей я делал большой шаг к врагу, сокращая расстояние, и понимал, что если восьми выстрелов не хватит — придётся идти на самоубийственный подвиг.
Ну то есть вливать в тонкое плетение щита, которым прикрывал себя полусотник, всё, что у меня есть в чёрном сердце.
И когда мой последний выстрел прозвучал, а тёмный опять начал поднимать голову, я уже тянул к нему раскрытую пятерню, чтобы выпустить через неё энергию. Не успел… К счастью.
На нас свалился Константин.
Откуда он прилетел — Бог весть. Откуда-то сверху. И ударил он так, что любо-дорого смотреть. Одно красивое маленькое плетение отшвырнуло меня подальше от полусотника, а второе, побольше, облепило защиту тёмной куколки, вспыхнув в реальном мире полутораметровым столбом ревущего, как от турбоподдува, пламени.
