Кошак, то есть.
Не знаю, сколько он наблюдал за моими потугами, но в итоге не выдержала кошачья душа, что кто-то тут без него играет. Из темноты ванны появилась абсолютно чёрная лапа. И, ухватив комочек носка, быстро утянула его в непроглядную тьму.
На том эксперимент и закончился. Причин тому было несколько. Во-первых, минус одна пара носков. Те, что утянул кошак, в санузле обнаружить не удалось. Впрочем, как и кота. И что-то мне подсказывало, что больше я эту пару носков не увижу.
Во-вторых, раз к веселью присоединился кот — значит, можно закругляться. Иначе останусь вообще без носков. А может, и ещё без чего-нибудь ценного.
В-третьих — и в-главных! — результат я получил. В тот момент, когда лапа кота появилась из темноты, я ощутил, каким густым становится вокруг воздух. Как плавно, будто в воде, двигается моя рука. Как мир замедляется, позволяя поймать на мушку комок носков, летящий по замысловатой траектории.
Каждый раз, когда я целился — время начинало течь медленнее! Но это происходило настолько незаметно для меня, что я даже ничего не осознавал. Просто на долю секунды всё замедлялось, позволяя и движение цели уловить, и руку довернуть, куда надо…
А значит, моя первооснова действительно была именно временем! И теперь надо было решить, как её лучше развивать и использовать. Потому что, со слов Малой, никто толком с этой первоосновой обращаться не умел.
Никто не умеет, а Феде надо было уметь! Может, местные и считают мою первооснову почти бесполезной, но у них есть оправдание: они слишком много веков живут в плену замшелых стереотипов. Но я-то, человек с памятью о прошлой жизни, знал, насколько эффективным может быть замедление времени, пусть и на пару секунд!
Знал.
И мог это использовать.
— Представляете, я сейчас, когда на ужин шла, чуть на лестнице не упала! — выпалила Овсова, присаживаясь за один из сдвинутых столов.
Любой коллектив, которому выпала доля бороться с трудностями, сплачивается. Если, конечно, хочет выжить перед лицом этих самых трудностей. И за ужином я имел возможность наблюдать сей процесс воочию. В Васильках учеников и так немного было: не больше сорока пяти, а сейчас, на исходе лета и накануне эвакуации, и того меньше.
Девятнадцать человек.
И эти девятнадцать человек с разных лет обучения вдруг сплотились. Да так, что суровая Марфа Петровна, царица столовой и блюстительница правил, смирилась. Как со сдвинутыми столами, так и с утренними, дневными и вечерними посиделками молодёжи. Всей молодёжи, кроме, понятное дело, Покровской, которая, как обычно, сидела в своей комнате.
И, само собой, эти великовозрастные отпрыски знатных родов, которых занесло в Покровск-на-Карамысе, не воспылали друг к другу душевной теплотой. Кто язвил — тот так и язвил, кто задирал нос — продолжал это делать. Но все переругивания и стычки стали проходить как-то без огонька, без надрыва, что ли…
Кажется, даже до заносчивых аристократов начало доходить, что тот, кого ты год, а то и два, морально топтал, внезапно может оказаться единственным человеком, который прикроет тебе спину.
Или не прикроет.
— Ну да, Овсова падает с лестницы! Это уже где-то было! — гаденько хихикнул Вилкин, иллюстрируя то, что я подметил ранее.
— Все иногда падают! — возмутилась черноволосая, тряхнув чёлкой.
— Но никто после не попадает в лекарню! — с ухмылкой парировал Вилкин.
Овсова надулась и замолчала. А затем нашла в себе силы буркнуть:
— Ну раз вам неинтересно, то и не буду рассказывать!
— Интересно! — первой заверила её Вася. — Давай уже, чего было-то?
— Я почти упала… Поскользнулась на какой-то луже. На лестнице было темно, и я лужу не заметила. Потеряла равновесие и начала падать лицом вперёд… Думала, если шею не сломаю, то снова в лекарню попаду… — Овсова поёжилась, а потом вспомнила, что рассказывает интересную историю, расширила глаза и быстро продолжила: — И я повисла на рубашке! Прямо в воздухе! Представляете!
— Зацепилась за что-то? — поинтересовалась девушка по фамилии Волкова, с третьего года обучения.
