Осложнилась, правда, ситуация с билетами, но – подкидывала остатки брони добрейшая Белла Григорьевна – первая таганская кассирша, запомнившая то ли мою тогда ещё приветливую рожу, то ли принесённые ей однажды три тёмно-лиловых тюльпана… В чрезвычайных случаях – первый зарубежный гость в редакции "X и Ж" – обращались к Флёрову, уже академику. На его имя для нас однажды оставили билеты на "Пугачёва" в первом ряду, а гость возьми и назначь на этот вечер какую-то обязательную встречу… В театр пошли с Мишелем – Михаилом Борисовичем Черненко, человеком, создававшим "Химию и жизнь" по своему пониманию дела, можно сказать, но своему образу и подобию. Он, если не ошибаюсь, в тот вечер был на Таганке впервые.
Наклонный помост, топоры, цени, обнаженные мужские торсы, колокола. Покатились по помосту муляжи – человечьи головы, куриные яйца. Одно яйцо, подскочив на щербине, тюкнуло Мишеля в коленную чашечку. Он, недолго думая, сунул его в карман, – трофей! Не без труда мне удалось его отобрать, и на следующий день в редакционном подвальчике над начальственным столом красовалось прилепленное скотчем к стене это яичко с такой подписью: "Сие яйцо начальничек наш МБ с Таганки снёс…" Потом это яйцо кто то "заиграл".
В тот же вечер Мишель закинул удочку, что, дескать, хотел бы пересмотреть в этом театре всё. Завёлся. Но что я мог ему обещать? Ясно было, что он – в своём деле выдающийся мастер – тоже станет одним из друзей и постоянных зрителей этого театра. Но тогда мы, конечно, не знали, как причудливо – первоначально через Дубну! – переплетутся пути популярного естественно-научного журнала и популярнейшего из московских театров. Антимиры? Они иногда сходятся в этом мире. При соблюдении известных условий. У "X и Ж" с "Таганкой" было но меньшей мере две общности. Первая – отношение к делу, к ремеслу – осознанная необходимость уметь в своём деле всё. А ещё и журнал, и театр были детьми своего времени, детьми Оттепели. Потому, наверное, и сошлись антимиры, хотя не так уж близко…
Вторично в моем рассказе возникает это имя. Поэт божьей милостью? Возможно. Но и милостью её величества НТР. Поэт, кажущийся нарочито усложнённым, но по сути – чрезвычайно, я бы сказал, по-детски простой. Очень искренний, временами – фантастически точный.
Мы знакомы. Не близко, но и не шапочно. Встречались много раз, чаще всего на Таганке. Там же, на юбилее Николая Лукьяныча Дупака нришлось мне однажды читать свои стихи – в меру хилые по контрасту – вслед за Андреем Андреичем… Ещё году в шестьдесят пятом пытался напечатать в "X и Ж" – как поэтический комментарий – его стихотворение с рефреном "Уберите Ленина с денег", позже – полный текст "Диалога обывателя и поэта о научно-технической революции". Не вышло.
Попыток сблизиться не предпринимал – держал дистанцию. Как и с Высоцким, и с Ахмадулиной, и с Юрием Петровичем… Люблю Маяковского, но запанибрата с Солнцем –
"Послушай, златолобо,
Чем так,
без дела,
заходить,
Ко мне на чай
зашло бы"
– это не по мне. Всю жизнь боялся, да и сейчас боюсь выглядеть чем-то вроде навязчивой поклонницы – приятельство должно складываться естественно, из интереса взаимного, а нет его – так и не надо!
С поэтом Вознесенским, с его стихами мои отношения сложились не сразу. Первые публикации, первые его книги – "Параболу" и "Мозаику" видел и – не разглядел, не прочувствовал, не принял. Решил, что пижонство всё это, выверты сдвига. Больше трогали тогда публицистичность раннего Евтушенко да щемящая неофициозность первых песен Окуджавы и Городницкого. А потом…
Потом был Политехнический. Марлен Хуциев снимает "Заставу Ильича" ("Мне 20 лет"), и ему нужно запечатлеть лица тогдашних молодых ребят, слушающих своих поэтов.
Шесть вечеров подряд в большом зале Центрального лектория поэты читали свои стихи. Выступали по хоккейному – тройками.
Первая – неизменна: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава. Вторая – сменная. Не на всех шести вечерах я был – на двух или трех. Помню, в сменной тройке Роберт Рождественский однажды был – волнующийся, Георгий Поженян был с его океанической лирикой, по-девчоночьи тоненькая Римма Казакова… Не произошло ещё размежевания того поэтического поколения..
Вот тогда я впервые и услышал Вознесенского. И понял, и принял безоговорочно. Он сам научил меня – и не только меня, конечно, – читать его стихи. Вышедшая вскоре тоненькая тетрадка "40 лирических отступлений из поэмы "Треугольная груша", а потом и довольно ёмкий томик "Антимиров" надолго стали настольными книгами. Многие стихи врезались в память, я охотно читал их со сцены на вечерах в захудалом НИИ, где в то время работал, и в компаниях, и у костров в предгорьях Алтая – в то время часто приходилось ездить в Бийск в командировки. В перерывах между ними уже серьезно занимался научной журналистикой, печатался – преимущественно в "Комсомолке". Ждал перемен, чуял их. Оттепель шла и казалась бесконечной, а шла-то она к закату…
