Вскоре машина тронулась и достигла заветной цели. Сам кабак располагался в гораздо менее живописном месте, за неглубоким оврагом, перерезающем часть Фрунзенской улицы. Обшарпанная надпись «ПИВО», привинченная к углу двухэтажного кирпичного дома, висела прямо над остатками летних столиков, вколоченных в землю: непонятно почему, но из-за слоя засыпанного окурками снега торчали их спиленные ножки. В самом кабаке, как и обычно, было задымлено все, что только можно; грязные столики давно облепили посетители, которые, что интересно, выглядели очень по-разному: от одноногого инвалида на старых костылях, в изорванной солдатской шинели и с ладонями, которые уже покрыла черная корка грязи, до двух молодых людей в длинных серых пальто, один из которых допивал огромную кружку пива, а второй уже закуривал папиросу свежим коробком «Сибири».
В итоге Юлов заказал себе вареной картошки и одну большую кружку пива на двоих: большую часть должен был выпить Летов, а остатки Юлов – все-таки ему еще надо было рулить. Встали они в левом углу, около желтоватого окна, которое по периметру было заделано газетами. Смахнув рукавом со стола пепел, Юлов принялся практически моментально поедать картошку: так сильно он был голоден, а Летов с не меньшим удовольствием глотал пиво из тяжеленной кружки.
Посетители прибывали, на улице темнело, ветер выл и окно стучало все сильнее и сильнее. Вот и хромой ветеран, покачиваясь на своем костыле и бурча что-то недовольное под нос, выполз из пивной, чьи кирпичные стены уже начинали давить на Юлова, громко хлопнув дверью. Продавщица бесконечно протирала огромные кружки белым полотенцем, неохотно наполняя их по заказу из запачканного чем-то кранчика. Взамен ветерана вскоре пришел еще один старик, на этот раз одетый необычнее: порванный и припорошенный снегом плащ, больше похожий на обрезанный комбинезон летчика или танкиста – на это натолкнул Летова тот факт, что он был синий и очень сильно выгоревший, причем местами из под отваливающихся заплат выглядывали обожженные края, сам плащ свисал с заляпанной чем-то желтоватым белой рубахи, а ноги были одеты в перешитые галифе и избитые боты «прощай толстый живот», или, как их еще звали в народе, «птж», чернота сукна и резиновой подошвы которых побелела от кучи налипшего снега, а бронзового цвета металлическая застежка выделялась на фоне этого черно-белого полотна.
«Палыч, в долг больше не налью!» – злобно крикнула продавщица.
Юлов, насадив на вилку последнюю картофелину, злобно буркнул: «Опять началось. Сколько не приеду сюда, вечно эти алкаши тут ошиваются».
Быстро выхлебав остатки пива и облизав вилку, Юлов замаршировал к скрипучей двери, пытаясь не слышать перепалки Палыча и продавщицы: это было похоже на сцену, когда казненный умолял помиловать его, но палач, не желая приводить приговор в такой напряженной обстановке, пытался его успокоить и привести в чувство.
Машину, одиноко стоящую у кирпичной стены, из старых кирпичей коей ветер выдувал коричневую пыль, уже окружила толпа дворовых мальчишек, среди которых одиноко стояла девочка в черных чулочках и валенках почти до колена.
«Какие номера у нее красивые!» – сказал один мальчишка, вглядываясь в желтизну автомобильного знака.
–Ага – весело говорил второй, – а сама то какая красавица, да и милицейская еще!
«Так, мальчуганы, кыш отсюда!» – добродушно сказал Юлов, аккуратно оттолкнув облепивших окна двери (видимо, за приборами смотрели) мальчуганов, после чего, словно защищая машину от летней мошкары, быстро задраил двери, завел мотор и поехал по разбитой дороге, даже не оглядываясь на веселую ватагу ребятни, бегущей за машиной до самого оврага.
–Сколько лет мой отец водил то повозки, то машины старые, всю жизнь дело это не любил и любые средства передвижения тоже не любил – совсем неожиданно заговорил Юлов – мать говорила, что он, возможно, от этого и спился. Хотя пожил он не хило, почти 70 лет. Умер в 40-м: как раз незадолго до того, как я на фронт пошел.
-Мой еще в Империалистическую погиб, когда я совсем мелким был – ответил Летов – потом мама воспитывала. Золотой она человек… была.
-По тебе не скажешь, что мать воспитала.
-От меня довоенного только рожа и осталась, да и та вся выгорела.
-Не знаю – с какой-то странной тоской или ностальгией промолвил Юлов, чем сильно удивил собеседника: уж никак Летов не ожидал от Юлова каких-то эмоций – я б не сказал, что меня война прям переломала. Мне так-то повезло: я на передовой только в 42-м воевал, там ранили, а потом, узнав, что я фотографирую хорошо и даже фотографом в газете томской работал, меня военкором взяли и в атаки я уже не ходил. Хотя в передрягах тоже оказывался.
-А в Новосибирске как оказался?
-По распределению. Да и в Томске скучно стало: девчонка меня, ясное дело, не дождалась, часть друзей погибла, часть инвалидами стала, часть обженилась уже.
-Ты от Ленинграда далеко был?
-Да, я на Юге воевал.
