Война принимала все более затяжной характер. Чувствовалась усталость японских войск, среди солдат начались эпидемии, резко упала воинская дисциплина, утрачивался воинственный дух. Кониси Юкинага, войска которого приняли на себя удар китайской армии, прекрасно понимая сложившуюся ситуацию, усугубляемую поражениями японского флота и непрерывными атаками сил корейского народного ополчения, искал пути к перемирию.
Казалось бы, в этих условиях китайские войска имели прекрасные возможности, наращивая свои наступательные действия, нанести противнику сокрушительное поражение и вынудить его покинуть всю захваченную им территорию. Но этого не произошло.
Создалось своеобразное и в какой-то мере тупиковое положение. Японская армия, потерпев ряд чувствительных поражений и не получая необходимых подкреплений, не могла успешно развивать боевые операции и вынуждена была отходить все дальше на юг, собирая уцелевшие части в укрепленных районах, где можно было бы сохранить наличные силы и дождаться прибытия из Японии новых значительных подкреплений для продолжения военных действий.
Что же касается корейских регулярных частей, то они, хотя и удалось несколько восстановить и укрепить их боевую мощь, все же не обладали еще достаточными силами для того, чтобы одержать полную победу в единоборстве с японской армией.
Отряды народного ополчения своими смелыми рейдами в тылы врага и активными партизанскими действиями сильно изматывали противника, все чаще срывали его наступательные операции, заставляя переходить к оборонительной тактике. И тем пе менее одно партизанское движение, несмотря на его широкий размах, не могло нанести сокрушительный удар по захватчикам. К тому же корейские правящие круги, с большой опаской относившиеся к всенародному движению сопротивления, видя в нем силу, угрожавшую существующему режиму, старались не допустить союза и взаимодействия регулярной армии и отрядов народного ополчения.
Китайское командование делало вид, что готово к активным боевым действиям, и даже провело, как уже говорилось, ряд успешных операций, вынудивших японские войска отступить с занимаемых ими позиций на севере Кореи, в том числе оставить Пхеньян. Однако дальше этого оно не пошло, не стало преследовать отступавшего и сильно ослабленного противника, позволив ему уйти от полного разгрома и закрепиться в Сеуле, стянуть туда остальные свои воинские подразделения. Между тем освобождение Сеула, на чем настаивало корейское командование (такая возможность представлялась вполне реальной), могло рассечь японские войска, дислоцированные в районе Хэджу, Кэсона и Сеула, привести к полному их разгрому и фактическому освобождению всей захваченной японской армией корейской территории.
Вместо этого китайское командование, продолжая для видимости военные действия, которые больше напоминали военные игры, за спиной корейской стороны и легко поступаясь чужими интересами, вело линию на заключение мира с японцами. Еще на дальних подступах к Пхеньяну командование китайских войск, прибывших в Северную Корею для отражения японской агрессии, начало зондировать почву относительно возможности заключения мира с Японией, не вступая в вооруженное столкновение с ее армией. В западной историографии широко распространено мнение, что такую позицию китайского командования следует рассматривать всего лишь как тактическую уловку, как своего рода военную хитрость, рассчитанную на то, чтобы ввести противника в заблуждение, усыпить его бдительность, выиграть время, а затем нанести ему сокрушительный удар.[553]
Эта «хитрость» китайского командования позволила японским войскам избежать полного разгрома, сохранить значительные силы, перегруппировав их и сконцентрировав в укрепленном районе на юге страны, создав там плацдарм, откуда, получив новые подкрепления, можно было бы вновь развернуть военные операции. В более широком смысле позиция китайского командования не только не приблизила окончание войны, хотя такая возможность была вполне реальной, но на ряд лет отодвинула его.
