Тачунка-Витко проводил своего гостя до порога. Солнце зашло, на землю легли глубокие тени, засвистел ночной ветер. Верховный вождь подарил младшему свою сигнальную дудку, свою маленькую красную трубку войны и клочок тоненькой кожи. На коже был изображен его тотем, которому отныне полагалось принадлежать тому, кто стал Тачунке-Витко братом и унаследовал его силу.
– Если Длинные Ножи убьют меня здесь, – промолвил напоследок вождь, – воспитай наших мальчиков так, чтобы они не стыдились своих отцов.
– Твое имя не будет забыто, Тачунка-Витко, – хрипло произнес молодой дакота. Рука его, привыкшая к оружию, сжалась в кулак.
Токей Ито сел на лошадь, хорошо вычищенную, смирную и зябнущую на холоде. Но при этом он вспоминал своего Буланого, который дожидался своего хозяина. Тотем, сигнальную дудку и трубку войны он спрятал в пояс-вампум, некогда подаренный ему в память о покойном вожде Оцеоле.
Потом он погнал своего коня, торопясь вернуться в агентство и в салун Джонни. Он застал на месте делавара, и тот отчитался ему обо всем, что произошло в его отсутствие. Все случилось так, как и предсказывал Токей Ито. Кровавый Томагавк со своими людьми, пристыженные, убрались восвояси. Фред Кларк – Красный Лис – пока ничего не узнал, в том числе и от секретаря Чарли. Шонка пережил алкогольное отравление. Он бранился, бушевал и намеревался с помощью отряда из трех человек подчинить себе Медвежье племя, чтобы вернуть в форт самовольно отлучившегося Токей Ито, а если он окажет сопротивление, то и убить.
Выслушав все это в подробностях, Токей Ито снова расстался с Тобиасом.
Он пустил Буланого быстрым галопом и вскоре скрылся из глаз делавара, смотревшего ему вслед.
Он скакал по слегка присыпанной снегом прерии. Завывал ветер, а на освобожденном узнике была только тонкая летняя куртка. Согревала его лихорадка. Даже самый грубый и суровый военный врач сказал бы дакота, что такая скачка равносильна смертному приговору. Но в это мгновение индеец не думал о смерти. Он ощущал, что под копытами его мустанга – земля прерии; перед ним простиралась туманная даль, которую он помнил с тех пор, как впервые открыл глаза, а в душе его жило одно имя: Тачунка-Витко.
Буланый шел равномерным, упругим шагом, пружиня и покачиваясь всем телом. Он привык ненавидеть все, от чего только исходил запах бледнолицых, загона и конюшни, и теперь пытался проявлять дикий, буйный, неукротимый нрав объявленного вне закона разбойника-аутло, от которого всадник некогда отучил его твердой рукой и тихими песнями.
Одинокий всадник знал, что может достичь своей далекой цели, опередив преследователей, только благодаря резвому, быстроногому скакуну, с которым он ощущал себя единым целым. Он преодолел длинный отрезок пути по равнине, огибая отроги Черных холмов, и достиг ложбины между горными цепями, в бесплодной, пустынной прерии, откуда начиналась северо-западная граница резервации. Зимнее солнце освещало серо-желтую землю. Здесь произрастала жесткая трава, юкка и кактусы. Воды в этих краях было мало, и когда они нашли одно из немногих здешних озерец, дакота дал коню напиться вволю. Сам он взошел на гребень ближайшего холма окинуть взором местность и прислушаться. Нельзя было исключать, что пограничную область резервации патрулирует кавалерия.
Однако в пустыне по-прежнему все оставалось тихо. Насколько хватало глаз, ничто не шелохнулось.
День клонился к вечеру. Подул ледяной ветер. Токей Ито продолжил путь. Холмы теперь встречались более отвесные. Вокруг раскинулась песчаная, засушливая равнина, перебиваемая изъеденными ветром и непогодой, голыми скалами. На западе зашло солнце; только на горизонте вырисовывались еще поросшие лесом хребты Черных холмов.
Поздно вечером дакота снова устроил привал. Он остановил Буланого у подножия утеса. Конь принялся щипать пучки травы, с трудом пробивавшейся из песка и замерзшей глинистой почвы. Охитика держался возле мустанга; язык свисал у него из пасти.
Возвращаясь домой, индеец взобрался на утес и стал вглядываться в окружающую местность.
Вдали он заметил остатки заболоченного пруда; последняя влага на дне его подернулась тонкой ледяной коркой. Там стояли вигвамы, а на восточной оконечности лагеря пасся табун лошадей. Дакота внимательно вслушался и в совершенной тишине различил вой голодных псов, доносящийся из деревни. Он увидел отдельных людей, мужчин, женщин и детей, но не смог издали узнать ни одного из них. Казалось, они ходят туда-сюда, словно напоследок высматривая кого-то под вечер.
Вероятно, это и была деревня Медвежьего племени. Между утесом, с которого озирал окрестности Токей Ито, и вигвамами еще пролегала плоская складка почвы. Дакота решил использовать ее как следующий наблюдательный пункт. Он оставил коня и пса, а сам подкрался поближе к деревне. Он прополз по гребню этой небольшой возвышенности, припал к земле и теперь мог обозревать деревню во всех подробностях. Он узнал каждый вигвам и понял, что его собственного шатра в деревне нет.
