– Паршивый волчонок с острыми зубами, – убаюкивающим тоном продолжала Унчида, – когда же ты наконец захлопнешь свою смрадную пасть и мы все сможем заснуть? Если бы я только могла засунуть тебе в ротик хорошенький маленький кляп! Но вождь мне этого не позволит. Цена твоей жизни – триста армейских винтовок. Блошка ты моя прыгучая! Знаю, я должна холить тебя и лелеять, как бизониха, вылизывающая своего теленка. Закрой глазки, мой теленочек, а я постерегу твой сон, пока мы наконец от тебя не избавимся!
Нежный, как журчание ручейка, голос Унчиды, казалось, действительно убаюкивает карлика. Обезьянка замолчал, и обитатели вигвама услышали, как постепенно он стал дышать все ровнее и ровнее. Но тишина длилась недолго, вскоре карлик захрапел.
– Горшочек ты мой с салом, шарик ты мой костного мозга! – вздохнула Унчида. – Не хочешь ли лечь повыше и закрыть ротик, чтобы в этом вигваме воцарился наконец покой?
Она подвинула треножник и так устроила изголовье повыше, в надежде, что теперь карлик перестанет храпеть. Однако Монито почувствовал, что ему мешают.
– Да что же ты делаешь? Ты меня разбудила! У меня болит живот! Рези в животе! – Злобно засопел он.
– Что он говорит? – озабоченно спросила Унчида у делавара. – Что мне делать?
– У него болит живот.
Унчида подошла к Уиноне, расположившейся в глубине вигвама.
– Оденься, дочь моя, и согрей этому облезлому псу камень!
– Что она сказала? – осведомился Монито.
– Она пошла за камнем и, если ты немедленно не замолчишь, размозжит тебе голову, – сухо пояснил делавар.
– Ах! – громко вскрикнул Монито и с проворством, которого от него никто не ожидал, распеленался, сбросив с себя многочисленные одеяла, вскочил и с ревом бросился прочь из вигвама.
– Убивают! – завопил он. – На помощь! Убивают!
Такого пес Охитика, который уже раз-другой зарычал, стерпеть не мог. Он тоже вскочил и погнался за карликом.
– Что случилось? – воскликнула несчастная Унчида и, всплеснув руками, кинулась вслед Обезьянке и волкодаву. – Какой позор! Поднять такой шум в вигваме вождя!
Охитика тотчас же взбудоражил всех деревенских собак. Полудикие псы залились ужасным, невыносимым лаем, в котором вой, похожий на волчий, сливался с тоненьким тявканьем мелких шавок. Лай целой своры перекрывали крики о помощи несчастного Монито, который поистине полагал, что ему грозит смертельная опасность.
Шеф-де-Лу попытался встать, но сумел лишь слегка приподняться. Его опередил Токей Ито. Вождь отбросил в сторону одеяло, выбежал из шатра и повелительно крикнул: «Тихо!»
Деревенские псы, по-видимому, тоже знали этот голос. Только услышав его в ночи, четвероногие мгновенно присмирели.
Крики Монито несколько поутихли. Вскоре Шеф-де-Лу снова увидел, как входной полог вигвама отвели в сторону. Вошла Унчида. Она поймала карлика и теперь, обхватив своими худыми, сильными руками, принесла в шатер, – ни дать ни взять хороший смотритель, возвращающий в клетку сбежавшую обезьяну.
– Ложись, мой болотный лишайничек, – прошептала Унчида и снова завернула стонущего и кряхтящего карлика в одеяла.
Тем временем Уинона раздула огонь, и теперь все обитатели вигвама могли отчетливо различать друг друга. Делавар, ощущая собственную вину, скользнул под одеяло. Токей Ито медленно подошел к Монито.
– Никто не размозжит тебе голову, – заверил он гостя. – Тебе дадут горячий камень, ты согреешься и сможешь заснуть. Хау.
Ничем не выдавая своего раздражения, вождь вернулся на свое ложе, где к нему опять присоединился Охитика.
Уинона удалилась в сопровождении бабушки. Ей нужно было сходить на реку в парной вигвам за камнем, одним из тех, что служили для нагревания. Вернувшись, женщины принесли с собой не очень большой камень, который тут же принялись разогревать в очаге.
– Ах, – вздохнул Монито, натягивая одеяло до подбородка. – Безумная земля, безумные люди и бешеные звери! Чего я только не вынес! Я уж было думал, эти дворняги меня разорвут! Ужасно, ужасно! А женщины здесь такие же, как и везде, сущие змеи! Единственный, кто тут в здравом уме, – это ты, вождь Токейер! Согревающий камень! Его и вправду изобрел какой-то блестящий ум. Благодарю тебя! С тобой удастся договориться и об армейских винтовках. Ты – человек, каких мало.
– А сколько ты просишь за свой товар? – с притворной небрежностью спросил вождь, глядя куда-то наверх, во тьму, где встречались жерди вигвама.
Карлик хихикнул:
– Ничего, вот разве что долю, участие, я устрою вам концессию.
Делавару, который снова выглянул из одеяла, эти слова показались загадочными, но, поскольку вождь ни о чем более не спрашивал, ему пришлось пока удовлетвориться услышанным в надежде когда-нибудь получить объяснения.
Уинона следила за камнем в очаге, и когда он достаточно нагрелся, вынула его и, завернув в шкуру, положила возле длинноносого Монито. Обезьянка с удовольствием свернулся рядом с ним в клубок.
– Спи, мой клювик коршуна, спи! – вполголоса произнесла бабушка.
На сей раз это увещевание возымело успех, и в вигваме вождя воцарилась желанная тишина и покой.
