Токей Ито снова остался в одиночестве. Он прождал несколько часов. Убедившись, что уже за полночь и гарнизон уснул безмятежным сном, он свернулся клубком, как еж, и ощупал свои ножные путы. Они были туго натянуты, так что кровь застаивалась в жилах и ноги с каждым часом все сильнее отекали. Токей Ито попытался скованными руками развязать узлы. Казалось, это ему удается, хотя и не без труда. Пленник терпеливо распускал ножные путы на протяжении нескольких часов, пока не ослабил ремни. Снимать их он не хотел, ведь запястья его сковывали железные наручники, которые он не мог открыть, точно так же как не мог без посторонней помощи и без особых инструментов освободиться от цепи, обвивавшей его тело. Ему оставалось только ждать, пока Чапа не попытается прийти ему на выручку, а до тех пор не возбуждать подозрений. Маловероятно, чтобы его верный друг предпринял попытку вызволить его этой же ночью, ведь для дерзкой вылазки по спасению все складывалось весьма неблагоприятно. Чапе Курчавые Волосы надлежало выведать все обстоятельства пленения вождя до мельчайших подробностей и тщательным образом все подготовить. На это потребовалось бы не менее нескольких недель.
Токей Ито попробовал заснуть, так как хотел сохранить силы. Проснулся он еще ранним утром. Светило солнце, но его лучи не проникали в темницу. От насоса доносились шум, грубые шутки, журчание и плеск воды. Это мылись вольные всадники и солдаты. Дакота, как и все его соплеменники, с детства привык каждое утро бросаться в воды ручья, нырять и плавать. Ему не хватало освежающей прохлады и чистоты водных струй. Пол в подвале был пыльный и грязный; утоптанная земля утрамбована с частичками пепла.
Около полудня люк в потолке откинули. По лестнице спустился приземистый грубоватый вольный всадник. Он снял с пленника ножные путы и принес ему воду и солонину. «Я буду приходить каждый день», – укоризненным тоном сообщил он, и от Токей Ито не укрылось выражение вечного недовольства, застывшее на его лице.
Медленно потянулись послеполуденные часы. Токей Ито напряженно вслушивался во все звуки, долетающие снаружи; это занимало все его время и составляло цель всех его усилий. Вероятно, гарнизон в форте оставался по-прежнему весьма многочисленный, и часть его, возможно, была расквартирована за пределами крепости. То и дело поскрипывали петли западных ворот, откуда в форт въезжали и выезжали солдаты. Гул множества голосов, крики и возгласы, долетающие издали, сливались с плеском реки. В большом табуне то и дело ржали, перекликаясь, лошади, от степной земли гулко отдавался топот копыт, когда кавалерийские отряды отправлялись на вылазки или возвращались обратно. Однажды до него донесся стук молотка и похожее на выстрелы хлопанье, издаваемое на ветру незакрепленными полотнищами палаток. Как хорошо знал индеец все эти звуки, неотъемлемую принадлежность походной жизни!
Когда стемнело, вождь опять усилием воли подавил печальные мысли. Он заставил себя не замечать голоса прерии, вой волков и плеск речных волн и заснул. Прошел первый день его плена.
Дни пошли за днями, монотонные и однообразные. В подвал проникал тусклый свет, скрипел насос, гремели сапогами солдаты, стучали миски во время обеда и ужина. Люди болтали, бранились, перекрикивались, отдавали приказы и пели. По крайней мере сорок из них индеец научился узнавать в толпе по походке и голосу. Особенно легко было различить голоса Томаса и Тео, и дакота прекрасно понимал их, когда где-то вдали они принимались защищать майора Смита. К полудню приходил приземистый, коренастый охранник с недовольным лицом и приносил солонину.
Узник подсчитал, сколько шагов позволяла ему сделать цепь, описав полукруг: оказалось, что, двигаясь по направлению к оконцу, он полукругом может пройти десять шагов, а в обратном направлении – только семь, так как прочно вбитая в стену цепь укорачивалась, стоило ему развернуться. Пленник ходил туда-сюда, садился на пол, сворачивался клубком, вытягивался и снова вставал на ноги. Только такие движения позволяли ему делать наручники и цепь.
Дни превращались в недели, недели сложились в первый месяц. Прошла весна, и в подвал стало проникать летнее тепло. Плеск мелеющей реки доносился с каждым днем все слабее и в конце концов вовсе стих.
