Он повернулся к ней всем телом, обхватил голову руками и пристально посмотрел в глаза. Добровольский понимал, что сейчас между ними быстрее скорости света происходит диалог, в котором каждый спрашивает другого о смысле происходящего, целесообразности, о честности и дозволенности подобного. Они помнили, что в двадцати метрах от них в палате лежит муж Киры, и когда Максим хотел об этом сказать, она поднесла к губам палец и замотала головой, прикрыв глаза. Тогда Добровольский встал, нашёл на своём столе ключ от ординаторской и закрыл дверь…
Она стала приходить к нему на дежурствах около полуночи, тщательно скрывая это от медсестёр. Кира могла по полчаса сидеть на стульчике в коридоре с книгой в ожидании, когда закончатся процедуры и медсестра уйдёт к себе в комнату, после чего кошачьей походкой кралась к Максиму. Егор всегда отлично спал после половины таблетки феназепама, которую ему давала Кира, чтобы мужа не беспокоили плачущие дети или поступающие пациенты. Ворошилов был пациентом спокойным, контроля ночью не требовал, так что никто не должен был удивиться и обеспокоиться отсутствием жены в палате.
Они не очень много разговаривали в такие ночи – Максим время от времени отлучался по вызовам, а Кира больше молчала, удобно устраиваясь в его крепких объятиях. Нет, они, конечно, говорили – чаще всего о пациентах Добровольского, потому что это была неиссякаемая тема, обновляемая с каждым телефонным звонком из приёмного отделения. Могла и Кира рассказать что-то о себе – так, по мелочи, что-то о музыке, просмотренных недавно фильмах и прочитанных книгах. Ничего о муже, родителях или работе Максим от неё не слышал, да особо и не пытался узнать. Ему был не до конца понятен статус их встреч и отношений, поэтому он не старался глубоко копать, чтобы потом не было очень больно расставаться.
А расставаться им рано или поздно придётся – это было то, о чём они не говорили и старались не думать. Вот уже прошли две некрэктомии – и Максим признался себе, что вторую операцию фактически высосал из пальца, просто не доведя до конца первую и оставив часть ожогового струпа; нет, он мог, конечно, грамотно обосновать своё решение в истории болезни и непосредственно в операционной, но в глубине души он понимал, зачем поступает так. Раны были готовы к пластике – и Добровольский успешно провёл её, чем ещё приблизил выписку Ворошилова.
Но как это всегда бывает у обездвиженных пациентов, часть лоскутов по задней поверхности бёдер Егор Ворошилов всё-таки отлежал, как Кира ни старалась за ним ухаживать. Максим время от времени, заходя в палату на обходах, видел, как жена усаживает мужа в постели, обтирает его мокрым полотенцем, помогает поесть, самостоятельно разбирается с калоприёмником колостомы и мочевым катетером, – и не понимал, как в жизни всё это сочетается с их ночными свиданиями, как она справляется со всем и не выдаст себя ни единым словом, ни жестом, ни поступком.
Ему сложно было контролировать ситуацию, не обратиться к ней на «ты» или случайно не назвать Кирюшей, как он часто делал в темноте ординаторской, отчего она смущённо улыбалась и прижималась лицом к его груди. Она была здесь, с мужем, совершенно другой – грамотной сиделкой, которая не допускала ошибок и полностью распрощалась с брезгливостью. Кира ни разу не попросила ни одну из санитарок отделения о помощи, всё и всегда делала сама. Добровольский удивлялся, как хрупкая с виду женщина оказывалась в состоянии помогать довольно тяжёлому, хоть и похудевшему из-за паралича мужчине.
Стоило признать, что он не был совершенно беспомощен без неё. Руки у него работали отлично, Егор мог сам перебраться в кресло, сам садился и переворачивался в кровати, но здесь, в отделении, он, конечно, ослабел от ожоговой болезни, и все его домашние навыки в достаточной степени сошли на нет.
Приходя к нему на перевязки в палату, Максим старался как можно больше уделять внимание ранам и как можно меньше смотреть Егору в глаза. Рассуждая о ходе раневого процесса, интересуясь общим самочувствием, Добровольский редко отводил взгляд от повязок, словно если он перестанет на них смотреть, случится что-то ужасное и неисправимое. Присутствие Киры в палате очень нервировало его. Общая с ней тайна жгла, словно Каинова печать. Время от времени она задавала во время перевязок доктору вопросы, на которые приходилось отвечать, и ему казалось, что она находила в них элемент игры, будоражащий кровь. Когда он спросил её об этом во время очередного свидания, она долго молчала, а потом ответила:
– Я больше не буду.
Максим так и не понял, угадал ли он со своим предположением. Но почему-то ему показалось, что угадал.
Правда, в этой ситуации Егор даже если бы всё узнал – что он мог сделать? Надуть губы? Погрозить пальцем? Приехать в кресле к двери ординаторской и бросить в Максима бутылку из-под физраствора? Сложно сказать, чем бы это всё завершилось внутри их семьи, за дверью палаты, но представить, как Ворошилов полностью отказывается от помощи неверной жены, выставляя её за дверь, Добровольский не мог.
