– Мне надо, чтобы ты вопросов про это не задавал, – вдруг довольно грубо ответила Кира. Она не спешила ставить пустой фужер на стол, словно примеряясь к бутылке. Добровольский заметил это, убрал коньяк в бытовку, поставив бутылку на самый верх шкафа, откуда Кира не смогла бы её достать. Ему сейчас надо было уйти в гнойную хирургию на несколько минут – и он не хотел застать потом женщину в невменяемом состоянии с пустой бутылкой в руках. А судя по всему, намерения у капитана юстиции были самые серьёзные.
– Я тебя закрою, – сообщил он, взяв историю болезни. – Отнесу и сразу назад. Городской телефон не брать, к двери не подходить.
– Слушаюсь, товарищ хирург, – отдала воинское приветствие Кира. – Мне вас в каком виде встречать?
– Ну, в трезвом уже не получится…
– Я имела в виду – в какой форме одежды?
– В минимальной, – улыбнулся Максим. – Если ты раньше в погонах не заснёшь.
Кира опять посмотрела на часы и слегка заплетающимся языком проговорила:
– Не дождётесь, товарищ хирург. У меня на эту ночь большие планы. Всё, иди, иди давай. – Она принялась толкать его к двери. Добровольский подчинился, вышел в коридор, закрыл дверь на ключ и на секунду прислушался. Кира включила свет в бытовке и пару раз грохнула дверцами шкафа.
«Надеюсь, ей не придёт в голову встать на кресло с колёсиками, – слегка напрягся Максим. – Хотя бутылку, я думаю, с пола не видно… Ладно, одна нога здесь, другая там».
Он быстрым шагом направился по пустому коридору в отделение гнойной хирургии. Дверь в палату Ворошилова была закрыта. Проходя мимо, Максим машинально умерил шаг, чтобы идти тише. Рядом, в палате Марченко, что-то упало. Он услышал грубый матерящийся голос Любы, скрип кровати.
«И чего ей не спится? – подумал он. – Очередную конфету с героином прячет?» В этот момент он понял, что не сможет ничего сказать сегодня Кире о найденном наркотике – она была не в том состоянии, чтобы совершать логичные поступки и давать правильные советы. Это могло кончиться пьяными разборками между двумя женщинами, одна из которых будет размахивать своим удостоверением, а другая запросто может и ударить.
Максим быстро сбежал по лестнице в гнойную хирургию, положил историю болезни на пост, объяснил медсестре назначения. На стульчике в холле отделения он увидел мать пациента. В полумраке дежурного света она произвела на Максима гнетущее впечатление – сгорбленная, кажущаяся гораздо старше своих лет усталая женщина, которая давно уже тащит на себе сына-наркомана. Добровольский показал одними глазами на неё медсестре. Та в ответ шепнула:
– Не могу выгнать. Говорит, будет здесь сидеть и сторожить.
– Думает, что сбежит?
– Мне кажется, уверена.
Добровольский ещё раз посмотрел на Евгению Петровну.
– А он в какой палате?
– В пятой.
– Это же рядом с постом. Если будет окно открывать – услышите?
Медсестра посмотрела на него, как на сумасшедшего.
– Оно мне надо? Соберётся бежать – пусть. Если не хочет человек жить – как ему тут поможешь?
Добровольский вновь посмотрел на Евгению Петровну, потом спросил:
– А в палате сколько пациентов?
– Полная. Даже и не думайте, мужики не обрадуются, если вы её туда пустите.
Максим немного подумал, потом подошёл к матери Леонида и спросил:
– Вы тут собрались до утра сторожить?
– А что, нельзя? – взволнованно спросила Евгения Петровна.
– Да почему же, можно. Сидите сколько угодно. Туалет вам покажут. Подушку, надеюсь, дадут. Но… Неправильно всё это.
– Что?
– Сидеть здесь и представлять, что он одумается. Понимаете, он для себя решение когда-то принял. Много лет назад, судя по тому, что я про него знаю. Теперь пришла ваша очередь.
– И что мне делать? – Евгения Петровна выпустила из рук пакет с одеждой, он мягко упал на пол к её ногам.
– Я не знаю. Но думаю, что вы не первый раз его так сторожите. И в прошлые разы это не очень помогло.
Она смотрела на него глазами, полными слёз. «Да ей же ещё пятидесяти нет, наверное», – вдруг подумал Максим. Болезнь сына накинула ей лет десять, не меньше.
– Не помогло, – тихим голосом призналась она. – Кодировался. К наркологу ходил. Гараж продала, чтобы лечить его. Сын ведь. Родной. В школе в кружок ходил, кораблики всякие собирал. Мог отличником стать, спортом занимался. А что выросло из него? Что? – Она словно хотела добиться ответа от Максима. Евгения Петровна протянула к нему руку, но в последний момент не стала брать его за рукав, а сжала пальцы в кулак и стукнула себя по колену. – Ему могут руку отрезать? – спросила она.
– Могут, не буду скрывать.
– И кому он без руки нужен будет?
Добровольский смотрел на Евгению Петровну и понимал, что ответ очевиден. Никому, кроме неё, он не нужен даже сейчас. А без руки и подавно.
Она решительно встала со стула и пристально посмотрела на Максима. Ему захотелось срочно найти какие-нибудь дела за пределами гнойной хирургии, чтобы не стоять под прицелом этих измученных глаз и не видеть, как она принимает серьёзное решение – возможно, самое важное в своей жизни.
Выдержав мхатовскую паузу, Евгения Петровна подошла к медсестре и сказала:
