– Доктор что-то про подушку говорил. Дадите? Я тут на стульчиках… Курткой накроюсь. Я не помешаю. Могу пол потом помыть…
Она оглянулась на Максима и опустила глаза в пол.
Решение было принято. Освободить себя от обязанностей матери она была готова только в случае смерти сына.
Добровольский почувствовал, как на секунду что-то перехватило в горле. Он отвернулся и пошёл к выходу.
– Спасибо, доктор, – услышал он голос Евгении Петровны. – Храни вас Бог за доброту вашу.
Максим прибавил шагу, потому что ему стало физически больно за эту несчастную женщину. Он боялся, что не выдержит, что накричит на неё, будет пытаться объяснить, показать на пальцах, доказывать…
Но он знал, что ответом на его слова и убеждения будет обречённый материнский взгляд, говорящий о безграничной любви, жалости и прощении. И ему оставалось только принять этот её обречённо-мужественный поступок.
Остановившись между этажами на площадке, Максим открыл окно, подышал свежим ночным воздухом. Он не мог сразу переключиться между тем, чему только что был свидетелем, и Кирой, которая ждала его в ординаторской. Надо было просто постоять, подумать, посмотреть на огни, услышать шум ночного поезда со стороны моря.
«Насчёт выгорания – рановато ещё говорить, ты не находишь? – спросил он сам себя. – Так реагировать на чужое горе… Не всё ещё потеряно, как мне кажется».
Постепенно образ Киры и мысли о ней стали вытеснять из его головы Евгению Петровну и её сына. В который раз сначала пожалев, а потом порадовавшись, что он не курит, Максим пошёл к себе в отделение.
Когда на полпути в кармане завибрировал телефон, он сразу подумал на Киру. Но это была Валентина.
– Да, – ответил Максим, уверенный в том, что она зовёт его на амбулаторное обращение.
– У нас тут проблемы, Максим Петрович, – взволнованно сказала Валя. – Реаниматолога я уже позвала. Вы далеко?
– Что случилось? – Он остановился посреди холла у кабинета профессора, глядя в табличку со словами «Главный хирург».
– Марченко… Умерла, кажется…
Он не стал дослушивать то, что говорила Валентина, тем более, что до палат оставалось тридцать метров. Рванул на себя дверь отделения и вбежал внутрь.
Палата Марченко была нараспашку, Максим заглянул внутрь. Люба лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок. Понять, жива ли она, было сложно. Небельский с медсестрой стояли рядом с ней, на пустой кровати напротив – раскрытый реанимационный чемоданчик. На полу Максим увидел инсулиновый шприц. В комнате несильно пахло горелым. И было что-то ещё, что-то в коридоре, что-то, чего там не должно быть…
– Живая?
Небельский обернулся.
– Налоксон ввели. Я такое видел, и не раз. Сейчас выскочит.
Марченко шумно вздохнула, сжала и разжала кулаки, потом попыталась сесть на кровати, но анестезистка придержала её, надавив на лоб.
– Я дверь открыла, – шепнула Валентина Максиму.
– Какую дверь? – ничего не понимая, переспросил Добровольский.
– В ординаторскую. Она стучала сильно. Извините, Максим Петрович.
Максим сделал шаг назад и выглянул в коридор. Возле палаты мужа стояла Кира. Как и была, в форме. Неаккуратно застёгнутой, без банта на шее, в дурацких тапочках. Стояла и смотрела – то на него, то в свою палату. И почему-то мотала головой, словно не веря во всё то, что увидела.
– С Ворошиловым же всё в порядке? – спросил Максим у Вали, заходя обратно и наблюдая за реакцией Марченко на антидот.
– Да. Больше ни с кем ничего не случилось, я проверила.
– Мне кто-то может объяснить, что произошло? – наконец нашёл в себе силы задать этот вопрос Добровольский.
– Передоз, – коротко ответил Костя. – Вот у неё – передоз. А насчёт остального я не в курсе. Нас твоя сестра позвала. Прибежали. Зрачки в точку, челюсть болтается, пена на губах. Шприц на полу, ложка, ватка – классика. Я полторы секунды думал, не больше.
Максим посмотрел на тумбочку, увидел точно такую же обёртку от конфеты, что недавно взял у Любы, рядом небольшой пустой пакетик, зажигалку, пару больших ампул, по виду похожих на физраствор. Через левое плечо у Марченко был перекинут расстёгнутый жгут из поясного ремня.
– Опытная дама, – обвёл все это жестом Небельский. – Явно делала не впервые.
Марченко ещё раз попыталась сесть, и на этот раз ей уже не стали мешать. Она откинулась на стену, облизнула пересохшие губы и сказала:
– Чтоб вас так дети обламывали, суки…
– Умничка, – показал на ней Костя. – Как говорится: «И снова здравствуйте». Теперь надо это грамотно оформить в истории болезни.
– Её в реанимацию забирать не надо?
– Заберу, – сказал Небельский. – Побудет до утра. Налоксон всё заблокировал, потом вторую дозу введём. Полувыведение у героина в среднем часов двадцать, поставим ей «Плазмалит», «Лазикс» уколем… И завтра всё в норме уже будет.
Максим, находясь в лёгком шоке, молча кивал почти каждому слову Небельского, а потом скомандовал прикатить сюда коляску и усадить в неё Марченко.
