Клавдия встала, держа сумку перед собой в опущенных руках и глядя куда-то в пол. Тем временем со склада вернулась Аня, сестра-хозяйка, и положила на пол чёрный мешок с наклеенной толстой лентой лейкопластыря. На нём ручкой было написано «КУТУЗОВ». Мешок был не завязан. Из него прорывался наружу неприятный запах немытого тела и нестиранных вещей.
Клавдия протянула к нему руку, но Добровольский жестом остановил её и укоризненно посмотрел на Аню.
– Чего? – спросила хозяйка.
– Упаковать бы получше, – сказал Добровольский. – Рядом же стоять невозможно, а его надо в машину положить. Хотите, чтобы Клавдия Степановна там задохнулась?
– Ой, да чего придумали, почти и не пахнет, – нахмурилась Аня. – Ладно, сделаю.
Она ушла в свою небольшую комнатку напротив ординаторской. Добровольский услышал бурчание: «Надо же, какие все чувствительные, куда бы деваться». Клавдия посмотрела на Максима и благодарно кивнула.
Аня быстро вернулась, с шумом развернула пакет ещё большего размера, затем, словно фокусник, засунула один внутрь другого, завязала на узел и сверху замотала скотчем – с ужасно неприятным громким звуком, отчего Добровольский вздрогнул одновременно с Клавдией.
– Давайте помогу. – Он протянул руку к мешку. – До машины.
– Он лёгкий, – стала отказываться Клавдия. – Вещей у отца было мало. Так что зачем вам беспокоиться…
Добровольский кивнул и понял, что на самом деле ему совсем не хочется идти с этим мешком на стоянку.
– Подождите, – услышал он голос Любы. Марченко, насколько позволяла её нога, практически мчалась к ним из палаты. – Клавдия, я провожу.
Добровольский дождался, когда Люба приблизится, посмотрел на повязку.
– Всё красиво, всё аккуратно, – заметила его внимание Марченко. – От наркоза уже не плющит, антибиотик укололи только что, повязку начну сушить вот прямо сразу, как Клаву провожу. Мы ж чисто по-женски пообщаемся, правда, Клав?
Кутузова кивнула и совершенно спокойно дала Марченко взять мешок, который ещё пару минут назад отказалась доверить Максиму. Внезапно ставшие подругами женщины быстро дошли до выхода, Клавдия открыла задвижку и пропустила Любу вперёд. Когда они покинули здание больницы, Максим подошёл к двери и тихонько приоткрыл в ней тяжёлую форточку.
Люба и Клавдия шли по стоянке, о чём-то беседуя. Марченко несла мешок, держа его немного на отлёте от той ноги, где над донорской раной была пропитавшаяся кровью повязка.
Они остановились возле небольшой беленькой машинки. Марченко жестом показала, что не хочет ставить мешок на землю; Клавдия открыла багажник. Бросив туда вещи Кутузова, Люба захлопнула крышку. Разговор продолжился. Говорила в основном Марченко – жестикулировала, показывала на больницу пальцем, потом размахивала руками, словно пытаясь обнять весь мир. Клавдия довольно обречённо кивала в ответ – словно и не видела другого способа, кроме как соглашаться с Любой во всём.
Разобрать, о чём же они беседуют, из-за расстояния было невозможно. Максим разочарованно закрыл форточку, с досады грохнул шпингалетом на ней и, насупившись, оперся на стену. Через пару минут клацнула задвижка. Марченко вошла и замерла, увидев хирурга.
– Уехала? – спросил Добровольский.
– Да, – ответила Люба. – А вы проводить хотели? Или за Клавдию волнуетесь? Максим Петрович, знаете что? Вы не переживайте за то, что случилось. Человек он был… не очень, мягко скажем.
– Сложно не волноваться от встреч с родственниками тех, кто умер, и не переживать за погибших пациентов, – признался Добровольский. – Тем более за своих. Тем более погибших так внезапно. И не важно, как они жизнь прожили.
Максим мог развернуть объяснение и пошире, но почувствовал, что Люба в данной ситуации совсем не тот человек, кому стоило бы изливать душу.
– И всё равно – не переживайте, – продолжала настаивать Марченко. – Нет, вы, конечно, можете там в голове у себя чего-то думать…
– Могу, – довольно грубо подтвердил Добровольский. – И буду.
– А она не будет, – не менее жёстко проговорила Люба. – Вот поэтому я и вам говорю – не надо.
– Она? – немного опешил Максим.
– Клава. Думаете, она сейчас едет там в машине и слёзы льёт? «Папочка умер, горе-то какое!» Да она только рада, что так случилось. – Добровольский молчал, ожидая продолжения. – Она на похороны меньше потратит, чем на его содержание в хосписе. Похороны – они один раз бывают, а там он мог ещё несколько лет прожить. Знаете, что она мне сказала, пока мы к машине шли? «Господи, слава богу, что так всё закончилось». Слава богу, Максим Петрович, понимаете? И я с ней согласна, между прочим. Даже успокаивать её не стала – потому что не нужно было.
Марченко помолчала немного, а потом добавила:
– Нет, она хороший человек, я чувствую, Максим Петрович. Не чёрствая она, не равнодушная. И она ещё поплачет, поверьте мне. На похоронах – обязательно поплачет. Но сейчас – она всё правильно сказала. По-честному.
