Она медленно пошла мимо Добровольского и неожиданно довольно ощутимо прикоснулась пальцем к его руке. Как будто точку в разговоре поставила. Максим слегка опешил от такой фамильярности, но ничего не сказал, а Люба после этого поступка ускорила хромой шаг.
Когда она скрылась в палате, Добровольский вышел из странного ступора, где пребывал несколько секунд. Он одновременно думал о Клавдии, прикосновении Марченко, мёртвом Кутузове, который лежал сейчас где-то в больничном морге в ожидании транспортировки, вспомнил о сбежавших мальчишках – и в этот момент вдруг осознал, почему всё так.
Это был врачебный вариант стокгольмского синдрома – просто обычно в жизни плохие люди и хорошие, оказавшиеся у них в заложниках, не меняются ролями. В медицине же оказалось иначе. Сначала ты лечишь – и ты главный, а пациент и его родственники у тебя в заложниках. А потом пациент умирает – и всё, роли меняются. Уже ты стоишь с опущенной головой, а с тебя спрашивают – как это случилось, когда, почему?
Нет, с течением времени ты, безусловно, становишься непрошибаемым. У тебя уже сложно отобрать доминирующую роль. Превращаясь в заложника, ты все равно демонстрируешь сухие отстранённые интонации, жёсткие констатации фактов, добавляешь к разговору массу сопутствующей информации, которая призвана объяснить случившееся. В ход идёт всё – хронические заболевания, бытовые условия, наследственность, возраст, догоспитальный этап, позднее обращение, лечение по интернету, шок, сепсис… И в самом конце – на медленном и почти виноватом, но не с поникшей головой, ни в коем случае, вздохе – фраза: «Да что я вам объясняю, вы и сами всё понимаете…»
И если в этот момент родственники умершего молча кивают, переглядываются между собой, вздыхают и со скорбными лицами говорят в ответ: «Спасибо вам, доктор, вы сделали всё, что могли» – в этот момент вы опять меняетесь местами. Ты снова главный, они ведомые. Ты сообщаешь им, что делать дальше. Не они сами решают, а ты указываешь им, потому что люди в эти минуты чаще всего растеряны и не понимают, как поступить. Ты раздаёшь им визитки, записываешь телефоны, направляешь их шаги на ближайшие пару дней, потом говоришь какие-то ободряющие слова, от которых никакого проку, просто так принято; предлагаешь звонить, если что-то будет непонятно. С одной стороны – душевный и понимающий врач, с другой – родственники, которые всё осознали и приняли. Ты в это время украдкой смотришь на часы и медленно переступаешь поближе к ординаторской – потому что надо уйти в кабинет главным.
Но сегодня что-то пошло не так. Максим чувствовал, что роль заложника так и не покинула его – именно поэтому он смотрел украдкой на Клавдию в форточку, поэтому и спрашивал о ней у Марченко. Он чувствовал себя перед ней виноватым – реально виноватым, словно он что-то пропустил, не сделал, не разобрался в чём-то очень важном. Клавдия ушла – и оставила его с этими мыслями, судя по всему, надолго.
Добровольский отметил про себя, что надо будет обязательно узнать через Олега Викторовича, патологоанатома больницы, результаты судебно-медицинского вскрытия Кутузова. В конце концов, лечащий врач должен знать, от чего умирают во сне его пациенты.
– У меня с утра пляжное настроение, – войдя утром в кабинет, интригующе произнёс Кириллов. – Привет всем, кого не видел.
Он прошёл вдоль кресел, пожимая руки, потом опустился на диван и продолжил совершенно о другом:
– Вот скажите, что со мной не так: раньше на дежурстве меня будили на наркоз, я шёл, всё делал, потом ложился и засыпал за тридцать секунд, а сейчас не могу и за час?
– Это старость, – не оборачиваясь, ответил Лазарев. – Можешь уже не надеяться, лучше не станет.
– Ужас какой-то, – не желая соглашаться с Алексеем Петровичем, покачал головой Кириллов. – Я сначала полчаса просто лежу с закрытыми глазами. Потом ещё полчаса плохо думаю про того, кто меня разбудил. Потом ещё полчаса придумываю ему месть. Мщу ему в мыслях страшно и жестоко, и уже только после этого… Нет, не сплю. Начинаю хотеть есть и пить, лезу в телефон, включаю телевизор…
– Точно старость. – Лазарев пощёлкал «мышкой», откатился немного от стола, развернулся и откинулся в кресле так, что уже практически лежал. – Именно поэтому я давно не дежурю – тревожность и бессонница выматывают беспредельно.
– Не дежуришь ты потому, что у тебя шунтирование, – разоблачающим тоном объяснил Кириллов, – а не потому что ты устал и состарился.
– И это тоже, – согласился Алексей Петрович. – Всё одно к одному. Чего пришёл-то, Николай Дмитриевич? У нас сегодня наркозов не намечается, да и в реанимации проблем с утра не было.
Кириллов откашлялся, всем своим видом показывая, как тяжело будет сказать сейчас, ради чего он здесь.
– Если честно, пришёл к вам отсидеться, – ответил он Лазареву. – Я там не могу больше находиться. Зарок дал – не материться на терапевтов. Они ж как дети малые, не соображают, чего несут порой. А если не материться, то проще уйти оттуда, потому что не смогу, не сдержусь, слово нарушу, с Шубиной в хлам разругаемся.
