– Довольны? – показал на него Николай Дмитриевич. – Теперь давайте, не спим. Морфин вечно действовать не будет.
Они отвязали спящего и втроём вытащили его на каталку, потом взяли в коробке на входе маски и надели, чтобы не надышаться мелким, похожим на пыль песком. Кириллов быстро прошёлся пылесосом по краю клинитрона – там, где надо крепить резиновый бортик, потом стряхнул песок с мембраны в ванну, взял два крючка Фарабефа, которые хранились в реанимационном зале специально для таких случаев. Цепляя ими мембрану и переступая по очереди, он довольно быстро стал натягивать её, сберегая свои пальцы. Москалёв помогал ему, удерживая мембрану крючком на противоходе, а Добровольский наблюдал за этим священнодействием, чтобы в случае чего в нем участвовать.
В какой-то момент Кириллов остановился отдохнуть и сказал:
– Не могу успокоиться. Вспоминаю, как терапевты сегодня душу вынимали. Постоянно такая история – придут, сядут и начинают. Лезут в лечение, в диагностику, какие-то советы дают. Историями болезни вечно недовольны. Тактику всё время критикуют. Могут, вы не поверите, час сидеть на диване и вокруг одного и того же факта кругами ходить.
Закончив с натягиванием, он бросил крючки на мембрану, взял в руки резиновый бортик, приложил к краю и принялся надевать, с силой надавливая, от чего интонации в его речи порой приобретали некоторое усиление, а недовольство перерастало в злобу.
– Бубнят и бубнят – почему это не сделали, почему того мало капали, а вот этого много, почему клинический фармаколог… да налезай ты!.. почему фармаколог не приглашён, почему ванкомицин, а не меронем, почему, почему, почему! Тысяча «почему» и ни одного «молодцы, вылечили, а то мы уже гроб заказывали!» А я ведь даже специально мысль одну умную выучил для Шубиной, но так и не решусь всё ей сказать.
– Ты – и не решишься? – удивился Москалёв. – Вот сейчас удивил.
– А как ты думал? – Николай остановился ненадолго, удерживая резинку рукой. – Я ведь тоже не всегда могу женщинам в глаза высказать всё, что думаю. Уже почти на подходе слова – и что-то мешает. А тут – просто идеально ложится на такие разговоры.
– И что за мысль?
– Чеховская, – сказал Кириллов. – То есть практически наша, врачебная. Дай вспомнить. – Он наморщил лоб. – «Сотни вёрст пустынной и однообразной степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдёт».
– Отлично, – согласился Максим. – Эту цитату надо в конференц-зале повесить на стену, а то невозможно порой оттуда вовремя уйти. Сидим по часу и вместо того, чтобы работать или на крайний случай интересного пациента обсудить, выясняем – была ли телефонограмма, есть ли паспорт.
– Точно, – согласился Михаил. – Или из какого люка бомжа достали. Или сколько пациентов состоит, двести один или двести три. Я к концу таких часовых «пятиминуток» вообще уже мысль теряю. Вы-то хоть с них уходите, – с укоризной посмотрел он на Кириллову. – Просто шикарная привилегия, я считаю. Доложил, листик свернул, в карман сунул – и в дверь.
– Потому что если я вовремя не вернусь, здесь умрёт кто-нибудь, – пояснил Николай, заканчивая профилактику клинитрона. Он сопоставил края последних резиновых отрезков бортика, остался ими доволен и посмотрел на пациента. Тот спокойно спал, совершенно не потревожив врачей во время всего процесса.
– Это же не только тебя касается, – возразил Максим. – Вы все после доклада уходите.
– Я что хотел сказать, то и сказал, – шлёпнул рукой по борту клинитрона Кириллов. – За других ничего не добавлю. – Давайте его обратно – и сразу привяжем.
Когда пациента вернули на место, он всхрапнул что есть силы, дёрнулся, но быстро успокоился и продолжил спать, как ребёнок. Кириллов, просовывая ему под руки простыню, указал хирургам на татуировку на бедре пациента.
– Туз пик, – сказал он. – Ну всё, «роялфлеш».
– В смысле? – удивился Максим.
– Детей у нас сейчас двое лежат. Одному три года, второму семь. Тройка, семёрка, туз. «Роялфлеш».
– Ты в покер играл вообще когда-нибудь? – усмехнулся Добровольский. – Или просто «Пиковую даму» в школе читал?
– Нужен мне ваш покер. Просто название красивое.
– Да, звучит заманчиво, – согласился Максим. – Только пять карт должно быть.
– Карт пять, а клинитронов у меня три, – буркнул Кириллов. – И не спорь.
– Не спорю. «Роялфлеш» так «роялфлеш».
Он завязал последний узел на верёвке, удерживающей правую руку, и отошёл, всем видом показывая, что претензий к терминологии больше нет. Кириллов проверил остальные узлы и остался доволен.
– Ладно, дело сделано. Свободны, – сказал он хирургам. – Пойду проверю, ушли терапевты или нет. Если нет – точно им Чехова заряжу между глаз.
– Не то чтобы я в покер много играл, – глядя ему вслед, вздохнул Добровольский. – Приходилось – если особо в подробности не вдаваться. Ия так скажу: «тройка, семёрка, туз» – это вообще не про карты.
– Я Пушкина читал, – посмотрел на него Москалёв. – Вроде суть помню. И если не про карты – про что тогда?
Максим показал рукой на двери, предлагая выйти из реанимационного зала в коридор, там он пояснил:
