– Это не про карты. Это про то, как люди с ума сходят. Я подумал, что не стоило Кириллову это объяснять.
– Соглашусь, – кивнул Москалёв. – Мог и обидеться.
– Не в правилах Кириллова обижаться, – возразил Добровольский. – Я его в такой роли ни разу не видел. У него нервная система специфически устроена – как противопехотная мина с надписью «В сторону врага». Он подачи всегда отбивает, причём точно в подающего.
Так было всегда в больнице – практически любой разговор заканчивался обсуждением Кириллова и его манеры общения. Его выпады были точны, язвительны, болезненны, но правдивы. Николай, конечно, понимал, когда лучше промолчать, а когда стоит высказать всё прямо в глаза, но порой внутренний цензор его подводил. Положительным моментом было то, что он никогда не говорил ничего за глаза. Это были прямые и честные столкновения мнений, амбиций, опыта – и побеждать ему помогала прямота. Ему не было равных ни в словарном запасе, ни в эмоциональном накале. Кириллов без каких-либо душевных терзаний и не используя эзопов язык мог вступить в жёсткий диалог хоть с санитаркой, хоть с заведующим стационаром.
Он был требователен ко всем одинаково. Ожоговых хирургов Кириллов мог похвалить за хорошую пластику и поругать за несвоевременность некрэктомии, причём сделать это в одной фразе, стоя посреди операционной со сложенными на груди руками. Дежурных сестёр за нерасторопность мог приложить довольно обидными словами, но они почему-то не испытывали к нему никакого негатива – это были уже тонкие материи должностных взаимоотношений, которые посторонний человек принял бы по неопытности за оскорбление. Когда Николай уходил в отпуск, Добровольский нередко слышал от сестёр и санитарок: «Скорей бы Кириллов уже вернулся, бардака поменьше будет».
«Я не дежурант, – говорил о себе Николай. – Не люблю всей этой текучки приёмного отделения. Приходится, конечно, дежурить, ничего не поделаешь, но чем меньше, тем лучше. Мне нравится другое – вести больного от начала и до… И там уж как получится, но главное, чтобы получалось то, чего я хочу, а не то, о чём природа попросила. Думать, планировать, разбираться, лечить – вот это моё. Понимать, что с больным происходит в данную минуту. Предугадывать развитие осложнений, заглядывать во все стадии ожоговой болезни на пару шагов вперёд. Да и вам, балбесам, подсказывать, когда и что лучше сделать – думаете, так просто? Мы у себя стабилизируем, к вам в отделение переводим, и начинается всё самое интересное. Вы пациентов так широко не рассматриваете, как я. Лечите только раны. Потом – пневмония, сепсис, смерть. А ведь я вам больного передал сохранного. Нет, я понимаю, что ожоговая болезнь непредсказуема, что умирают у вас в любой момент за минуту порой…»
– За минуту, – тихо сказал Добровольский, но Михаил его услышал.
– Ты о чём?
– Кутузов из головы не идёт. Уже четыре дня прошло, я жду от Олега Викторовича хоть какой-то информации. Почему он всё-таки умер?
– Ты же знаешь наши особенности, хоть и не очень давно работаешь, – покачал головой Москалёв. – Как ни прикрывайся антикоагулянтами, как ни вводи антибиотики до последнего – что-нибудь да случается с завидной периодичностью. При том, что смертность у нас на самом деле значительно снизилась.
– Я помню, – вздохнул Максим. – Клинитроны, лекарства, новые технологии. А потом приходишь утром, а пациент не проснулся.
– Слушай, ему же ближе к шестидесяти было? – спросил Москалёв. – Плюс водка, плюс какое-то нарушение мозгового кровообращения. Удивляться надо, как он ещё в Уссурийске не умер. Транспортировку перенёс, потом операцию.
Добровольский усмехнулся.
– Чуть больше пятидесяти. Наличие догоспитального этапа – это прекрасный повод свалить всё на него. Идеально можно апеллировать. Только я никогда не любил свои ошибки чужими прикрывать.
– Тут не о любви речь. Иногда так прижмёт, что и рад бы на кого-то свалить… Да не было у тебя никаких ошибок. – Москалёв остановился почти у самых дверей ординаторской. – Всё правильно сделано. И предоперационная подготовка, и сама операция, и профилактика ранних осложнений.
– Выходит, не сработала профилактика.
– А кто сказал, что у неё стопроцентная эффективность? – удивился Михаил. – Не бывает такого.
– Знаю, – согласился Максим. – Но от этого не легче.
Москалёв открыл ему дверь, пропуская вперёд, но Добровольский задумался и не заметил этого жеста. Михаил пожал плечами и прошёл первым сам.
– Максим Петрович, – услышал он из-за спины, обернулся. Марина стояла в дверях перевязочной, облачённая в голубой одноразовый халат и нарукавники, и жестом предлагала ему зайти и посмотреть.
– Ваша мадам после пластики заждалась уже.
«Марченко же собирался посмотреть», – вспомнил Максим. Войдя в перевязочную, он увидел на кушетке Любу без повязок на ожоговой ране. Все лоскуты сидели идеально, скобки снимать сегодня было ещё рано.
– Повязку с растворами, – коротко бросил он Марине. – И скобки на послезавтра. А потом пойдём к Ворошилову в палату.
Он собрался уже было выйти, как Люба сказала:
– А у меня для вас привет, Максим Петрович. От Клавдии.
