– «…Второй мальчик продолжал бегать вокруг машины, а тот, что сидел внутри, ничего не делал, просто сидел. А потом он достал сигарету и зажигалку. Я крикнул им, чтобы уходили отсюда, но меня никто не слушал. В машине внезапно вспыхнуло пламя. Мальчик кричал и пытался выйти, но он не мог открыть двери, потому что сидел на заднем сиденье. Я думаю, что на задних дверях была защита от детей…» Уверен, что Шабалин не знал, что задние двери можно открыть снаружи, – вздохнул Максим. – «Я думаю, что на задних дверях была настроена защита от детей, потому что я подбежал, встал на заднее колесо микроавтобуса и открыл заднюю левую дверь. Сильное пламя было внутри, он не мог сам выбраться. Я принялся тушить снизу в открытую дверь, держа огнетушитель на вытянутых руках. Мне удалось сбить огонь с сиденья и с мальчика. Я протянул ему руку, он упал на меня сверху. Одежда на нем уже не горела, он тяжело дышал, был весь в саже. Я положил его на землю, залез наверх и убедился, что в машине больше ничего не горит. Внутри чувствовался сильный запах бензина, я ещё задул там всё огнетушителем. Вызывать «скорую» не было времени, я посадил детей в свою машину и привёз в больницу. Можете считать эту мою запись официальными показаниями. Готов дать отдельные показания в полиции или ещё где по требованию. Проживаю по адресу… Телефон…» Всё, – закончил Добровольский.
– Теперь ясно, откуда такие ожоги, – сказал Лазарев. – Горел в одежде, сидя, в закрытом помещении, с горючими материалами. Обратил внимание, что у него по задней поверхности бёдер тоже ожоги? – спросил он у Максима. – Под ним тоже горело.
– Он не чувствовал запаха, что ли? – удивился Кириллов.
– Может, перед этим нанюхался, – предположил Лазарев. – Он и в прошлый раз обдолбался и закурить решил в салоне прямо посреди газа.
– Всё возможно, конечно, – вздохнул Кириллов. – Только откуда бензин взялся – в неисправной машине? В хламе, по большому счёту.
Добровольский подошёл к большому принтеру, бывшему по совместительству и копировальным аппаратом, сделал на всякий случай парочку копий.
– Теперь можно и анамнез чуть подробнее записать, – слушая шум каретки ксерокса, задумался Лазарев. – Интересно, у них на стоянке камеры есть?
– Зачем? – не понял Максим, доставая листы бумаги с откопированным текстом. – Всё предельно понятно.
– Хотелось бы узнать, откуда там бензин.
– Да может, просто бак прохудился с годами, – предложил версию Кириллов. – А в баке что-то оставалось, да плюс пары бензина – ведь именно они бахнули в первую очередь.
– Всё может быть, – согласился Алексей Петрович, но чувствовалось, что он не сильно верит в эту версию.
В кармане у Кириллова заиграла негромкая мелодия.
– Да, – ответил он на телефонный звонок. – Иду.
Он встал с дивана, взяв историю болезни Новикова.
– Валит давление ваш пацан. Надо смотреть.
Алексей Петрович тоже встал, услышав такие новости.
– Может, закровил сильно из наших разрезов?
– Так иди и смотри вместе со мной.
Добровольский пошёл вместе с ними. Кровотечения не было.
За следующие два часа они ходили ещё дважды. В первый раз, когда Кириллов сказал, что доза норадреналина растёт просто на глазах, а во второй – когда он пришёл, бросил историю на стол и молча сел на диван, глядя куда-то под стол Москалёва, где запутанным пучком вдоль стены были брошены в пыли сетевые провода больничного интернета и кабели удлинителей.
Максим и Лазарев ничего не спрашивали – просто ждали, хотя всё было понятно без слов. Но кто-то должен был сказать…
– Идите, – вдруг произнес Кириллов. – Для будущей работы… Стимул чтоб был. Чтобы не как сегодня. Идите, посмотрите, не всё же мне одному.
Они медленно встали, ничего не уточняя у Николая. Кириллов, чувствуя, что на него смотрят, демонстративно отвернулся.
Вдовин, который всё никак не мог дождаться полицию, сидел на стульчике возле ординаторской, поджав под себя ноги, и выглядел максимально виноватым вообще во всём. На коленях у него лежала кепка, а в ней брелок с ключами от машины. Увидев выходящих врачей, он тоже быстро встал и практически превратился в большой худой вопросительный знак. Спросить вслух он не решился, но Добровольский и так всё понял.
– Умер, – тихо сказал он Вдовину. – Вы теперь обязательно полицию дождитесь.
Леонид Николаевич быстро закивал и сел обратно.
Когда посмертный был написан, Лазарев молча собрался и ушёл. Добровольский чувствовал, что разговаривать с заведующим сегодня уже не стоит. Было видно, что смерть ребёнка он переживает очень сильно. Сам Максим тоже был не в лучшем расположении духа. Когда за Алексеем Петровичем закрылась дверь, он опустился на диван и понял, что никуда сегодня не пойдёт.
