Включив бубнящий телевизор, он немного посмотрел новости, потом пощёлкал каналы в поисках чего-то старого, знакомого, вроде «Властелина колец» или «Я шагаю по Москве». Нашёл какую-то передачу про кошек, отвлёкся на неё ненадолго. Через час уже сквозь сон услышал дверной звонок, а потом голоса в коридоре. Когда к нему постучали, он догадался, что это полиция. Они, как всегда, требовали справку. Он, как всегда, отказал, предлагая сделать официальный запрос. Потом объяснил, что Вдовин для них довольно специфический свидетель, поэтому им стоит почитать его объяснительную, а не пытаться поговорить с ним.
Максим передал им оригинал документа, оставив для истории болезни копию, и бросил на диван подушку. Смотреть кино, читать, сидеть в интернете – ничего не хотелось. Он выключил телевизор, лёг, но голод заставил его пройти к холодильнику, найти в нём банку сайры и поужинать так, как он обычно это делал в голодные общаговские годы. Открытая бутылка коньяка в шкафу оказалась для этого в самый раз.
Он налил рюмку и, держа её в руке, неподвижно смотрел куда-то в глубину стеклянного чайника, словно в большую линзу, сквозь которую хотел увидеть смысл жизни и понять её цену. Он видел там Никиту Новикова с закрытыми глазами, серым от сажи лицом, с торчащей трахеостомой. Он наяву чувствовал гарь и запах крови вперемешку с плазмой. Максим даже ощутил во рту вкус дыма от электроножа – настолько явственно, что это вывело его из ступора. Он быстро выпил полную рюмку дешёвого подарочного коньяка и сунул в рот кусок сайры прямо из банки, чтобы прогнать это чувство.
На тарелку консервы перекладывать не хотелось. Взяв банку с собой, он сел за стол, поставил рядом бутылку и вдруг понял, что собирается напиться. Мёртвый Новиков в клинитроне словно легонько поддержал его под локоть, предлагая налить ещё.
Максим протянул руку к бутылке, пододвинул поближе, вздохнул.
– Как-то всё… Одно к одному, – промолвил он в тишине ординаторской. – Сначала Кутузов, теперь вот пацан.
Добровольский налил ещё одну рюмку практически до краёв, уважительно поднял её, словно благодаря самого себя за столь щедрое действие. Из банки пахло очень вкусно и будто по-студенчески.
– Луковицу бы сюда ещё, – с сожалением вспомнился ему простой рецепт. – В общежитии такой закуске цены не было.
Максим резко опрокинул рюмку в рот. Одним большим глотком не обошлось, пришлось пить, как воду из стакана. В какой-то момент захотелось закашляться, но он сумел подавить это желание, допил до конца, поставил рюмку со стуком на стол и закрыл глаза. Вилкой он нашарил банку, ткнул в неё и быстро кинул в рот кусок рыбы, даже с закрытыми глазами чувствуя, как капает на стол сок.
Где-то внизу, у мечевидного отростка, со второй рюмки наконец-то потеплело. Это тепло растеклось по рёбрам, заставило благостно зажмуриться и насладиться – как этим ощущением, так и тем вкусом во рту, что вместе создали коньяк и сайра.
Щёлкнула дверная ручка, на пару секунд потянуло ветерком. Потом дверь, впустив гостью, закрылась. Максим повернул голову. Женщина стояла, вытянувшись в струну и прижавшись спиной к двери. Рука нашарила в замке вечно торчащий там ключ, повернула.
Он смотрел на неё, держа в руке вилку и доедая сайру, и думал, что эту женщину специально приручил для того, чтобы она была рядом исключительно тогда, когда нужно ему. Он дежурит – и она тут как тут, развлекает, успокаивает. В общем, переключает внимание дежурного хирурга всеми доступными ей способами.
Она сама никогда не поднимала вопрос о встрече за пределами этой небольшой комнаты. Всё было как-то само собой – только здесь и только сейчас. Никто никого не звал в кино, кафе или парк, никто не предлагал «переночевать у него» – словно и не существовало такой возможности.
Добровольский усмехнулся, вспомнив фильм «Бойцовский клуб» – а что, если она вообще не существовала в действительности и появлялась, только когда этого требовало его подсознание? Причём именно подсознание, ведь разумом он чувствовал, что сегодня, сейчас – он бы хотел побыть один. Наедине с бутылкой коньяка и банкой сайры.
Гостья тем временем отпустила ключ и сложила руки на груди. Она поняла, что её не очень-то ждали, но выйти так же стремительно и незаметно у неё могло не получиться. Максим нашарил на столе бутылку, подвинул рюмку, налил. Рука дрогнула, немного пролилось на стол, но он не обратил внимания.
– Ты за медицинской помощью? – показал он рукой на заклеенную пластырем ладонь правой руки.
– Нет. Это ерунда, на кухне порезалась. Лучше скажи – мальчик умер? – Добровольский кивнул. – И ты собрался напиться?
– В точку, – Максим поднял рюмку, прищурился. – С горочкой фактически.
Он шумно выдохнул, выпил. На этот раз получилось проглотить всё сразу; он приложил ко рту рукав халата, подождал несколько секунд, медленно втянул в себя воздух.
– Прекрасное послевкусие у этого контрафакта, – покачал он головой. – Если после второй рюмки я этого ещё не понял, то сейчас… Будешь? – спросил он.
– Ты же знаешь, что нет.
