– Добровольский, – ответил Максим и положил трубку. – Оптимисты высшего сорта. «Быстро подъедем, пока пацан не умер». И Вдовина попросил придержать.
В дверь зачем-то постучался и, не дожидаясь ответа, вошёл Кириллов.
– Как мальчишка? – спросил Лазарев.
– Мочи дал сто миллилитров. Остаточной. Но уже красной.
– Твою мать, – вздохнул Алексей Петрович. – Но ты уж не хорони его раньше времени.
– Он живой только потому, что вы всё рассекли, а я ему морфин сделал, – развёл руками Николай. – И мы ещё не знаем, в каком состоянии он загорелся. Может, под наркотой, дети сейчас такие… Непредсказуемые. А насчёт «раньше времени» – вы и не таких вытаскивали, но раз на раз не приходится. Сейчас по Паркланду ему пять литров вольём за восемь часов, потом ещё… Если пару суток протянет – может, и будет польза. Узнали, как он пострадал? – спросил Кириллов.
– Пока нет. – Лазарев закончил работать с историей болезни, протянул её Николаю. – Если всё будет хорошо, завтра возьмём на перевязку, оценим объём операции.
Кириллов взял протянутую историю болезни, положил на диван. Чувствовалось, что он никуда не торопится.
– Подожду вашего писателя, – пояснил он свои действия. – Тем более, что работы пока нет.
– Р-р-р-р-азреш-ш-ш-шите? – в дверном проёме показалась взъерошенная голова Вдовина. В руке он держал сложенный вдвое листок бумаги. Было похоже, что он остановился на каком-то окончательном варианте.
– Да мы уж заждались. – Добровольский встал и взял протянутый лист. Вдовин смущённо пожал плечами и не решился больше ничего сказать.
– Вы подождите за дверью, где стульчики стоят, только не уходите никуда, потому что могут быть вопросы, – попросил Лазарев, в нетерпении ожидая чтения объяснительной. Леонид Николаевич кивнул как-то по-особенному сильно, чуть ли не сложившись пополам, и отодвинулся назад в коридор. Дверь закрылась.
– Я просто уверен, что он нам тут ничего не прокомментирует, – объяснил Лазарев своё решение отправить Вдовина ждать. – С таким логоневрозом ему в нашей избе-читальне делать нечего. Представляю, как с ним полиция намучается, когда придёт.
– Читай, – потребовал нетерпеливый Кириллов.
Максим развернул листок, вчитался глазами в первые строчки, адаптируясь к почерку, и начал вслух:
– «Я, Леонид Николаевич Вдовин, работаю сторожем на автостоянке по адресу улица Черняховского возле перекрёстка с улицей Невельского. Сегодня днём я был на смене. Я и мои сменщики знаем, что в одной из машин в дальнем углу стоянки живут беспризорники (не каждый день, но я лично вижу их там часто). Двое взрослых мальчиков. Машина стоит высоко на крыше большого микроавтобуса. Насчёт детей несколько раз сообщали в полицию, но приехал наряд всего один раз, никого не нашёл, отругали нас за ложный вызов. Мальчики в машине нюхают газ из баллончиков с целью получения наркотического опьянения…»
– Как здорово излагает, – посмотрел на слушателей Максим. – Какой-нибудь чиновник на пенсии, наверное. «Сегодня днём они поссорились, один закрылся в машине, а второй бегал вокруг, кричал, подпрыгивал и пытался стучать в двери. Из сторожки не слышно было, что он кричит. Я решил выйти и прогнать их, потому что один раз они уже устроили пожар. Когда я вышел на улицу, то услышал, что тот, кто снаружи, кричит: «Бензин! Бензин!» Я взял с собой из сторожки огнетушитель и пошёл к ним. Рядом с машиной я почувствовал запах бензина, но для стоянки автомобилей это обычный запах, поэтому я насторожился, но не удивился».
– Ты сфотографируй или копию сделай, – попросил Кириллов. – Я уже переживаю, как в кино.
– Потому он и несколько версий выкинул, – пояснил ему Добровольский. – Старался максимально полно ситуацию показать. Рассказывать такое он будет часа два, а если разволнуется, то вообще никогда не закончит.
– Кириллов, не отвлекай, – недовольно буркнул Лазарев. – Давай уже к развязке ближе, Максим Петрович.
