Действительно, Максим никогда не видел, как она пьёт алкоголь. Пару раз он предлагал ей коньяк и вино, она всегда отказывалась.
– А тебе сегодня можно? – спросила гостья после паузы. – Ты не дежуришь? Я просто не помню твой график.
– Нет, сегодня у меня… разгрузочный день.
– И что разгружаешь?
– Совесть и моральные устои, – криво усмехнулся Добровольский, чувствуя, как алкоголь нашёл себе мишень в виде синапсов нервных клеток. Стало немного веселее. – Пытаюсь выгрузить их к чёртовой матери. Хотя бы до завтра.
– Не поняла. Ты чувствуешь себя виноватым в случившемся?
– Нет, конечно, – взяв в руку пустую рюмку, отрицательно покачал головой Добровольский. – Уровень медицинской науки сейчас таков, что дети с подобной площадью ожогов умирают независимо от моего желания.
– Тогда что не так с моральными устоями? – Она отошла от двери, приблизилась к Максиму и хотела положить ему руки на плечи, но в последний момент передумала и прошла дальше, к дивану. Добровольский был вынужден развернуться; выполняя этот нехитрый манёвр, он едва не перевернул локтем банку с закуской, тихо выругался и погрозил пальцем кому-то невидимому.
– Стоит признать, что пьянею я быстро, – сказал он, словно не услышав вопроса. – Да что удивляться, пью редко, организм не тренированный.
Он совершенно безэмоционально ткнул в банку вилкой, достал кусок, прожевал его словно вату.
– Что не так? – внезапно переспросил он, давая понять, что всё это время думал над ответом. – Попробую объяснить. Понимаешь, его смерть максимально логична с точки зрения физиологии, биохимии, хирургии, реанимации. Она была запрограммирована самим механизмом травмы – горением в замкнутом пространстве. Его привезли, мы посмотрели на мальчишку и поняли – всё, не жилец.
От некачественного коньяка у него начали пересыхать губы. Максим встал, налил себе из чайника в кружку тёплой воды, сделал пару глотков.
– И с этого момента тебе словно дали индульгенцию. Огонь сразу оказался сильнее тебя и сделал с человеком всё, что хотел. Всё, чтобы человек умер. С моей ли помощью или без неё… Непонятно, наверное, объясняю?
– Пытаюсь ухватить за ниточку, но пока сложно.
Добровольский вздохнул.
– Надо или ещё выпить, или…
– Не надо. Я думаю, что достаточно. Просто рассказывай, я пойму.
– Да, достаточно, – сразу согласился Максим. – Слишком мало времени прошло, наверное, чтобы успеть проникнуться ситуацией. Он был у нас несколько часов. Мы сделали всё, что могли. Но мы сразу знали, что ничего из этого не выйдет – с очень высокой степенью вероятности. Поэтому я… Мне показалось, что я готов заплакать над ним в реанимации, когда смотрел на тело, накрытое простыней. Но слезу у меня вышиб не мёртвый мальчишка, а живой Лазарев, когда сказал, что у нас в отделении дети четыре года не умирали. У меня до сих пор его голос в ушах звенит. Понимаешь, это такое ужасное признание в случившемся бессилии… Больно ему было очень. Не дай бог так каждую смерть воспринимать. Через себя. Как пулю схватить.
Она смотрела на него очень внимательно, словно хотела услышать что-то невысказанное вслух, что-то увидеть в нём, почувствовать. Разговор она поддерживала не из вежливости, не из сострадания – ей нужно было точно понять, что с ним происходит.
– И этого… Черт, не знаю, как сказать… Этой боли – нет её во мне. И такое ощущение, что и не было никогда.
– Может, так легче?
– Может, – согласился Максим. – Может, без этого и работать проще. Ведь даже термин такой придумали – «профессиональное выгорание». Становишься чёрствым, равнодушным, невнимательным. Сволочью высокомерной в белом халате. Чужой боли тебе не понять, чужим страданиям не посочувствовать. Ни слезы, ни жалости… – Он вздохнул и спросил: – Я ещё налью?
Она пожала плечами. Максим налил. Помолчал.
– Понимаешь, я не могу им всем переживать. Ни физически, ни морально. У меня времени на это нет – надо написать историю, сделать перевязку или операцию, лечение назначить и скорректировать. Если ещё выделять по десять минут на каждого и переживать… Нет, десять это много. Пять. А в сезон пожаров – и три, потому что полное отделение.
– А если жалость или переживание помогут?
– Не помогут. Проверено. Наоборот, это вносит сумбур, суету и элемент неправильного принятия решений. Ведь поэтому врачи и не лечат своих близких, доверяя их здоровье тем, кого они знают как хороших спецов.
– То есть меня бы ты лечить не стал?
Добровольский замер с уже почти поднесённой ко рту рюмкой. У него была лишь секунда для быстрого ответа «Конечно, не стал», который бы символизировал степень близости между ними. Была секунда – но он ею не воспользовался.
Максим прикрыл глаза, отставил локоть и опрокинул рюмку в рот особенно залихватски, по-студенчески. Снова занюхал рукавом, посмотрел на диван.
– Вопрос, конечно, ребром, – ответил он. Встретиться взглядами у него не получилось – гостья смотрела в окно, закинув ногу на ногу и обхватив сцепленными пальцами рук колено. – Мы пока мало знаем друг друга, чтобы рассуждать о том, достигли мы каких-то определенных уровней или нет…
