Добровольский дождался у двери ординаторской, какое же решение примут в реанимации относительно визита Марченко. Она очень быстро вышла обратно, разочарованно мотая головой, медленно прошла вдоль коридора и, к удивлению Максима, постучалась в палату к Ворошилову. Дверь приоткрылась. Добровольский увидел его жену Киру, после чего Люба вошла внутрь.
– Нашла себе подружку, – тихо произнёс Максим, заходя в ординаторскую.
Лазарев, склонившись над столом, писал историю болезни Новикова. Алексей Петрович в отношении ведения документации на компьютере оставался идейным старовером, был готов лишь распечатать бланки с обозначенными на них пунктами и нарисованными строками. Остальное он врезал в листы своим довольно размашистым своеобразным почерком, напоминающим печатное написание букв. Сильный наклон, чёткие линии, умение лаконично уместить любой объем информации в обозначенные прямоугольники – всему этому стоило поучиться у заведующего. И главное, что отличало его от тех, кто продолжал писать дневники от руки, – можно было понять всё до единого слова.
На всю больницу таких «староверов» было всего двое – Лазарев и завхирургией Лопатин. Почерк Николая Павловича отличался далеко не в лучшую сторону. Растянутые в длину слова со множеством завитушек, которыми он увековечивал протоколы операций в историях болезни, часто превращались для дежурной смены в непреодолимое препятствие. Понять, что именно сделали с пациентом и почему ему становится хуже, было порой крайне сложно.
Каждый хирург в больнице хотя бы раз сталкивался с его записями в реанимации. Листы подносились поближе к глазам, потом подальше. Завитки пытались копировать, считали буквы, старались угадать смысл. Ведь не секрет, что врачи понимают почерк друг друга в большей степени потому, что они примерно знают, какие слова могут встретить в тексте. Но если ты не занимаешься плотно онкохирургией, то никогда не сможешь прочитать написанную усталым хирургом фразу «Диафрагмальный компонент восстановлен путём передней крурорафии, мышечный компонент укреплён с помощью фундопликации по способу Ниссена». Ты поймёшь из всего написанного только предлоги и слова «компонент» и «укреплён», и то не факт. Остальное же придётся искать по учебникам или звонить автору домой.
– Анамнез потом допишите? – спросил Максим, кладя на стол журнал телефонограмм. Звонить сразу после операции не было никакого желания. – Или что-то узнали?
– Не узнал, – не поднимая головы, ответил Лазарев. – Не думаю, что сильно детективная история, мне всегда трех строчек хватало. Этот товарищ всё пишет?
– Пишет. Сёстры говорят, волнуется, постоянно листики рвёт.
– Видать, перепугался сильно, – поставил точку в тексте Лазарев, после чего обернулся. – Мы же не следователи, но мало ли – вдруг это он и есть причина пожара? Потому и заикается так, что имя сказать не в состоянии.
– Я в листок заглянул, – присел на диван Максим. – Он, похоже, работник автостоянки. Если вспомнить, как они с Шабалиным сюда в прошлый раз попали… А кстати, где второй мальчишка? Я слышал, что с ним все в порядке.
– Под дверями не сидит? – спросил Лазарев. – Значит, опять убежал, на этот раз со страху. Марина его осмотрела, ничего не нашла. Так, ты не сиди, давай в полицию звони. Может, им и мужчина этот нужен будет, так пока он здесь…
Добровольский вздохнул, вернулся за стол, раскрыл журнал и набрал записанный там номер. Ответили ему быстро:
– Старший дежурный по городу капитан Волков, слушаю.
– Это ожоговый центр, – сказал Максим. – У нас ребёнок поступил, примите телефонограмму.
В трубке что-то зашипело, потом зашуршало.
– Диктуйте. Номер телефонограммы?
– Сорок восемь, – взглянув на последние цифры, ответил Максим. – Новиков Никита… Черт, я же мог старую историю поднять, там и отчество, и дата рождения, – шепнул он Лазареву. – Теперь придётся везде прочерки ставить.
– Возраст?
– Тринадцать лет, – снова сказал он громче. – Время поступления четырнадцать двадцать сегодня.
– Кем доставлен, бригадой?
– Нет, не «скорой». Доставлен с места происшествия на личном автомобиле гражданином Вдовиным Леонидом Николаевичем. Больше пока информации нет, но сам этот Вдовин сейчас у нас здесь.
– Диагноз?
Максим вопросительно посмотрел на Лазарева и показал взглядом на лист с первичным осмотром. Алексей Петрович протянул ему бумагу и пальцем показал, откуда читать.
– Термоингаляционная травма, – начал Добровольский. – Термический ожог пламенем лица, головы, шеи, туловища, верхних и нижних конечностей третьей А-Бэ тире четвертой степени общей площадью шестьдесят пять процентов поверхности тела. Ожог верхних дыхательных путей. Отравление продуктами горения. Тяжёлый ожоговый шок.
– Не жилец мальчишка? – внезапно спросил Волков. Максим не нашёлся что ему ответить и промолчал. – Ладно, и так всё ясно. Он в реанимации?
– Да.
– Поговорить с ним не получится?
– Он на искусственной вентиляции.
– Жаль. Вы тогда этого Вдовина придержите до нашего приезда, – попросил дежурный. – Раз такое дело, я лучше к вам сотрудников сразу пришлю, пока пацан не умер. Принял Волков. Кто передал?
