– Нет, не в том смысле, что настолько пьяный был и вместо живота стал его под лопаткой искать, нет, – невесело усмехнулся Добровольский. – Разрез сделал очень близко к крылу подвздошной кости – почти как на варикоцеле, только справа. Идёт вглубь, раздвигает там что-то – а брюшной полости всё нет и нет. Медсестра ему подсказывает, намекает, что немного не так всё идёт, а он ей нахамил, зажимом бросил… Она чуть не психанула, но сдержалась, потому что на столе человек с открытым животом, так просто забастовку не устроить. В итоге попросила санитарку, чтобы отца позвали. Выдернули его из дома, мы не очень далеко жили. Он пришёл, Петю отодвинул, тот что-то бухтеть пытался в ответ, но ему на дверь указали молча… Назавтра «Абрамов-Дюрсо» уволился по собственному желанию. Без отработки в две недели.
– И где он теперь? – поинтересовался Михаил.
– Видели его какое-то время в Уссурийске, а потом – затерялись следы. То ли в Фокино, то ли ещё где… Такие работу всегда найдут с теперешним дефицитом кадров. У него в трудовой не написано, что он алкаш.
– Да, – сокрушённо покачал головой Москалёв, – ценный сотрудник у нас запросто может быть пьющим. А пьющий – ценным.
– Больная тема, – согласился Добровольский. – С похмелья её обсуждать – самое то. – Он потёр виски, вздохнул и добавил: – И главное, понять не могу теперь – это я с горя так или чисто философски?
– Можно, я не пойду на утреннюю конференцию? – посмотрел он на Михаила. – Это выше моих сил.
Москалёв усмехнулся, кивнул, как будто его ответ решал этот вопрос, потом посмотрел на часы и вышел. Добровольский облегчённо вздохнул, откинулся на спинку дивана, но тут же понял, что заснёт. Пришлось встать и сделать кофе.
Вернувшись на диван, он поставил чашку на пол возле ног, обхватил голову руками на несколько секунд, прислушиваясь к пульсации висков.
– Если бы я всех, кто на моих диванах сидел, в родственники записывал – с ума бы сошёл ещё лет десять назад, – вслух произнес Максим. – Я вроде никаких надежд особых не давал…
Без стука открылась дверь. Вошёл Анатолий Александрович – медленно и со значением, как он обычно всегда делал. При появлении Порываева у всех складывалось впечатление, что он знает какую-то тайну – и сейчас ею с тобой обязательно поделится.
Профессор протянул руку для приветствия. Добровольский встал, пожал её. Ему всегда было приятно отвечать на сильные уверенные пожатия – и он терпеть не мог тех, кто по-царски протягивает мягкую безвольную ладонь, словно разрешая за неё подержаться. После такого оставалось ощущение, что ты взялся за потную мочалку, и было сложно показательно не вытереть руку о штанину. А человек шёл дальше и протягивал руку другим так, словно ждал от них поцелуя и коленопреклонения.
Таких людей было не очень много. Максим, зная их наперечёт, старался избегать подобных встреч, но всякий раз, прикоснувшись к ним, ещё пару минут не мог избавиться от нахлынувшего чувства брезгливости. Он с большей радостью схватился бы за руку в крови или машинном масле, чем за вялую королевскую ладонь.
Рукопожатие с профессором было достаточно крепким, даже жёстким. Максим два раза ассистировал ему по дежурству на экстренных резекциях желудка в связи с кровотечениями из распадающихся опухолей. В памяти осталось, как уверенно и чётко работали руки Анатолия Александровича в ране. Ни одного лишнего движения, ни одного ненужного слова.
– Ты один? – оглянувшись по сторонам, спросил профессор.
– Москалёв ушёл на конференцию, Лазарев задерживается. А я кофе пью… Вам сделать?
– Да, если не трудно. – Порываев сел на диван, закинул ногу на ногу. Приняв напиток, он уважительно поклонился, сделал глоток.
– Я вчера на олимпиаде был, – внезапно начал он ту самую историю, которой ему очень хотелось поделиться. – Хирургической. Межвузовской.
Информацию он выдавал дозированно, между глотками кофе. Максим каждому новому факту кивал, чем стимулировал профессора продолжать.
– Наши студенты-медики с Дальневосточным университетом бились, – отставив чашку на стол, решил рассказать более подробно Анатолий Александрович. – А меня позвали в качестве эксперта на этап торакальной хирургии. Отрицать не буду, приятно было.
Добровольский прислушался к себе и понял, что кофе действует пусть не как живая вода, но вполне целебно. Пульсация в голове стала меньше, горло уже не молило о влаге. Он был готов слушать и не отвлекаться.
