Она смотрела на него, хлопая ресницами и потихоньку начиная плакать.
– Я должен понимать, что с вами делать и как вас лечить, – сурово давил на неё Максим. – А самое главное – я хочу знать, не повторите ли вы подобное в ближайшем будущем. Умереть от такого осложнения – проще простого, поверьте на слово. – Марченко шмыгнула носом и отвернулась от хирурга. – Вас запугали? Вам угрожали? – не переставал задавать вопросы Добровольский. – Может, стоит привлечь к этому делу полицию?
– Не стоит, – тихо сказала Люба. – Они в возбуждении дела отказали. Нет состава преступления.
– То есть как – нет? – удивился Максим. – А кипяток? А то, что вас удерживали в квартире?
– Это всё только с моих слов, – осмелилась посмотреть на врача Люба. – Их двое. Они договорились, дали такие показания, какие нужно. А я, получается, всё наврала. И сама, короче, виновата. Дура.
Марченко открыла тумбочку, достала оттуда рулон туалетной бумаги, оторвала немного и принялась вытирать слезы. Добровольский подождал, пока она закончит с этим, и спросил:
– И вы теперь боитесь домой возвращаться?
– Да, – кивнула Люба. – Мы же в одном доме живём, только в разных подъездах…
– Я помню.
– Ну и вот… – Она скомкала бумагу в кулак. – Мне передали… Знакомые.
– Что передали?
– Что злобу они на меня затаили, Людка и дядя Юра. А ведь он мне…
– …За отца был, это я тоже помню, – сказал Максим. – Ну, а уехать вы можете куда-то? Или пожить не дома некоторое время? Вы же говорили, что у вас сестра есть.
– Есть. Но у неё муж сильно против меня. Из-за СПИДа.
– Вот же люди… – стараясь показать максимальное разочарование в человечестве, медленно произнёс Добровольский, а сам вдруг вспомнил, как поливал антисептиком упаковки печенья, подаренные Любой, и подумал, что давно не чувствовал себя таким двуличным.
– Короче, идти мне некуда, – с неподдельной тоской в голосе сказала Марченко. – То есть, конечно, когда вы меня выпишете, я уйду. Но пока не решила, куда. И решила сделать такую штуку, – она показала на ногу. – Плюнула под повязку, тут вы правы, Максим Петрович.
– Кто научил?
Она подняла перед собой смартфон.
– В интернете всё есть, доктор, вы не поверите.
– Отчего же, поверю. – Добровольский ещё раз внимательно посмотрел в глаза пациентки и переспросил: – Точно не будете полицию привлекать?
Люба отрицательно замотала головой:
– Не буду.
– Хотите, я с вашей сестрой поговорю? Или лучше с её мужем – всё объясню, растолкую на пальцах, что такое антиретровирусная терапия, что вы не опасны…
«Что я несу, – подумал он снова. – А что ж ты с таким остервенением руки всегда мыл и торт выкинул?»
Марченко вздохнула и ответила:
– Не надо. Я справлюсь. Наверное. – И добавила: – Спасибо вам.
Она руками приподняла больную ногу и положила её обратно на кровать, легла сама и отвернулась к стене, укутавшись и в халат, и в одеяло. Максим постоял немного, потом сказал:
– Ногу вылечим. Антибиотик я добавил, перевязки поделаем. Обойдётся. Ещё неделя у вас есть, Любовь Николаевна. Но в истории болезни это всё будет отражено в обязательном порядке.
Она беззвучно кивнула. Добровольский понял, что пора уходить, машинально протянул руку к тумбочке и взял с неё большую шоколадную конфету. Не то чтобы ему, как и Марченко, очень хотелось сладкого, скорее это был жест, означающий награду за доведение разговора до логического конца и признание того, что у Марченко всё-таки можно брать конфеты, не поливая их антисептиком.
Сунув сладкое в карман, Максим вышел в коридор, где едва не столкнулся с вернувшейся с работы Кирой Ворошиловой.
– Как-то быстро, – посмотрев на часы, удивился Добровольский.
– Странный получился день, – пожала она плечами. – Приехала с документами поработать, попутно решила узнать, что с расследованием пожара на автостоянке, где Новиков пострадал. И мне такое рассказали, что я уже ни с какими документами работать больше не смогла.
– Что же именно? – удивился Добровольский.
– Не в коридоре, – огляделась по сторонам Кира. – Можно на улицу, можно в палату. Не думаю, что при муже такое нельзя рассказывать – это совсем не секретная информация. Я уверена, что уже завтра утром всё в газетах будет. Прекрасно знаю, как наши опера журналистов информацией снабжают.
– Заинтригован, – признался Максим. – Не знаю, стоит ли Егора беспокоить. Вдруг он вообще спит. На улице поговорим.
– Хорошо, – согласилась Кира. – Тогда я на секунду в палату загляну, сумку кину и выйду.
Через пару минут они встретились возле угла корпуса ожогового отделения, отойдя немного в сторону, чтобы не провоцировать охранников вглядываться в камеры и пытаться понять, не нарушают ли эти мужчина и женщина закон о запрете курения.
– Можно, я спрошу кое-что? – решился Максим перед началом рассказа Киры.
– Конечно.
– Я утром про форму упомянул, но до конца так и не выяснил… Аналитик Следственного комитета – это ведь офицерская должность, наверное?
– Так и есть, – подтвердила Кира. – Я капитан юстиции. Хотя в целом у нас гражданских специалистов в отделе немного больше, чем офицеров.
