– Но лично Кира Ворошилова – капитан? – пристально взглянул ей в глаза Добровольский. – Прекрасно. Мне кажется, что выправка какая-то военная. Ну, почти военная. Занятия строевой подготовкой часто проходят?
– За мою бытность в отделе – два раза, – усмехнулась Кира. – Перед аттестацией три года назад и перед комиссией из Москвы. Всё в училище осталось – в виде воспоминаний.
– Спасибо, любопытство удовлетворено. Теперь – про Новикова.
Кира отвела глаза, собираясь с мыслями, а потом начала:
– Там всё быстро провернули на самом деле. Бригада ещё вчера осмотрела машину, а один сотрудник к опекунше поехал. Рассказать, опросить… Он дотошный оказался, всё успел узнать, всё записал, мне его начальник протокол сфотографировал и на телефон отправил. Ведь возникает вопрос: а где же тётка? Всё-таки племянник погиб.
– Ну, есть такое, – согласился Максим. – Я был уверен, что она ещё вчера появится.
– Не появится, – грустно констатировала Кира. – Когда ей сообщили о смерти Никиты, такое началось… «Скорую» к ней вызвали, давление, криз гипертонический.
– Неудивительно, – покачал головой Добровольский.
– Когда врач на «скорой» с давлением разобрался, она оперу и сказала: «Я, говорит, не хотела, чтобы так». А он спрашивает: «А что не так?» Ну и слово за слово… Уж очень ей друг Новикова не нравился, тот самый Генка, с которым они в отделении лежали. Никита ему из дома еду носил, деньги давал. Если бы они одного роста были, то и одежду бы, наверное, тоже. Тётка писала в службу опеки, хотела, чтобы Шабалина пристроили куда-нибудь, но сложности были, ему специализированный интернат нужен, а он такой у нас один, и мест в нем нет.
– Вроде как социально верно всё делала, – прокомментировал Максим. – Человек из дома вещи тащит, наркоманит потихоньку с этим Шабалиным. Надо было что-то предпринять, пока он от передозировки не умер или в тюрьму не сел.
– Поначалу да, верно, – согласилась Кира. – А потом решила, что от Геннадия избавиться надо любыми способами. Именно что любыми.
– Что-то нехорошее мне во всем это слышится.
– А дальше только нехорошее и будет… Тётка знала, где они с Генкой бывают, когда Никита из дома убегает. Стоянка и машина, где они порой ночевали. Она Никиту дома закрыла, а сама пошла на стоянку и в ту машину керосина налила на заднее сиденье – знала, что Шабалин курит, надеялась, что он там сгорит. Было керосина у неё немного, она им когда-то детям горло мазала от ангины, вот и остался в бутылке. Глупость, конечно, несусветная. Это ж сколько звёзд на небе сойтись должно, чтобы керосин за эти годы не выдохся, чтобы мальчишка в машину залез, запаха не почувствовал и закурил, а потом выбраться не смог.
– Если честно, в такие совпадения сложно поверить.
– Вот и мне так казалось. А получилось у тётки всё с точностью до наоборот. Керосина в бутылке хватило, а в машину залез не Гена, а племянник. Не усидел он дома. Второй этаж, спустился по балкону, как соседки по подъезду сказали. Свободолюбивый чересчур был пацан, замки и двери не для таких. Что между ними на стоянке произошло, непонятно. Поссорились мальчишки, поругались, не поделили что-то, кто их разберёт? Шабалина, кстати, поймали сегодня утром, но говорят, он сильно не в себе, ничего толком добиться от него не могут…
Кира помолчала немного.
– Вот такая она, тёткина любовь и забота, – печально молвила она после паузы. – Никита в машину сел, закурил, сгорел. Наверное, к запаху керосина отнёсся наплевательски – мало ли чем в старых машинах пахнет. Хотя лично я склоняюсь к мысли, что они с Шабалиным приняли что-то незадолго до пожара – это уже судебники скажут после вскрытия. А тётка… Рассказала всё это, как на исповеди, и Богу душу отдала. Инфаркт. Так что… Вроде и наказывать теперь некого.
– Дорога в ад выстлана благими намерениями, – покачал головой Добровольский, пребывая в шоке от этой истории. – Помогла от порочных друзей избавиться. Навсегда. И ведь это он с балкона с ещё не вполне зажившими руками спустился. Ох уж этот детский протест, желание доказать что-то…
– Прохладно как-то стало, – поёжилась Кира. – Раз мы уже всё обсудили – может, внутрь зайдём?
– Да, конечно, – спохватился Максим. – Спасибо за то, что ситуация прояснилась. Лазарев очень переживает по поводу этой смерти. Надо будет ему рассказать. Можно ведь?
– Конечно, можно. – Кира пошла к двери в отделение. – Заинтересованных лиц в живых не осталось. К сожалению.
Она остановилась так внезапно, что Максим чуть не налетел на неё. Оглянувшись, она сказала ему:
– Я на себя сейчас со стороны взглянула. Рассказываю, как ребёнок сгорел, как тётка его умерла от инфаркта, и хоть бы раз голос дрогнул, хоть бы слезинка… Чёрт его знает, что это работа со мной делает. Я ведь не такая… Хотелось бы верить, что не такая… жестокая. Не такая равнодушная.
– Выгорание, – тихо произнес Добровольский. Кира смотрела на него, ожидая продолжения. – Разговор у меня был недавно. О профессиональном выгорании врачей, – сказал Максим. – Я, наверное, впервые задумался тогда, как это происходит, в чём выражается. И оказывается, что не только у врачей…
