– Да-да, – ещё одна мамочка подключилась к объяснениям. – В нашей палате тоже всё перевернула. С одной стороны, можно понять – серьги, ценность какая-то. Но какого черта их на тумбочке раскладывать, да ещё в больнице? И почему сразу дети виноваты? Прицепилась к моему сыну: «Ты ничего не брал в моей палате?» Он аж разревелся. Что за серьги такие, чтобы из-за них детей до истерик доводить? Максим Петрович, вы ей, пожалуйста, объясните, что дети наши ни в чем не виноваты. Это, наверное, она сама их куда-то засунула и теперь найти не может.
– А где она? – уточнил Добровольский.
– К себе в палату зашла, – сказали все мамочки одновременно. Потом первая добавила: – Сначала она к этому заглянула, к инвалиду, а потом оттуда уже к себе. Неужели она ещё и на него думала? Как он мог её серьги забрать? Заполз к ней, как червяк?
– Фантазию, думаю, стоит немного придержать, – охладил пыл матерей Добровольский. Ему неожиданно стало обидно за Ворошилова. – Мало ли зачем заходила. Может, пожаловаться на жизнь, а может, у жены его что-то спросить. Вдруг она видела – или серьги, или того, кто их взял… Хорошо, я разберусь, насколько это в моей компетенции, – успокоил мамочек Максим, подошёл к двери палаты, легонько и достаточно демонстративно постучался, после чего, не дожидаясь приглашения, вошёл.
Люба сидела на кровати, напоминая испуганную школьницу, которую застукали за списыванием. Она смотрела на вошедшего хирурга, явно желая что-то ему сказать, но не имея на это душевных сил.
– Что вы устроили? – спросил Максим, изо всех сил стараясь казаться удивлённым и одновременно строгим. – Какие серьги у вас пропали? – Марченко молчала, не отрывая взгляда от Добровольского. – Я, если честно, даже не помню, были серьги у вас или нет, – пожал плечами Максим, продолжая играть в сурового следователя. – Вы везде смотрели? Тумбочка, косметичка, карманы? Может, на пол упали?
Люба медленно подняла руку и закрыла ладонью рот. Доза ужаса в её глазах неумолимо росла с каждой секундой, стремясь к максимуму.
Максим сделал вид, что заглядывает за тумбочку, потом за шкаф с одеждой, приподнял на подоконнике какую-то газету, повернулся к Любе.
– Может, у вас есть фотография, где вы в этих серьгах? – решил уточнить Добровольский.
– Это вы… – внезапно шепнула из-под ладони Люба.
– Я? – искренне удивился Максим. – Я украл ваши серьги? Вы шутите, Любовь Николаевна?
Она опустила руку, сунула её в карман халата и достала оттуда что-то маленькое и блестящее.
Серьги.
– Вот они, Максим Петрович, – призналась Люба. – Я их сняла и в карман убрала – мне же надо было хоть что-то придумать…
– Что происходит? – спросил Добровольский как-то уже совсем неуверенно, перестав быть тем, кто задаёт суровые вопросы и требует на них ответы. – Если вы их нашли, почему не сказали никому? Мамаши митингуют в коридоре!
– Дурака только не включайте, Максим Петрович, – довольно грубо сказала Люба, встав с кровати и подойдя вплотную к Добровольскому. – Никто у меня серьги не крал, и сама я их не теряла. Мне просто повод был нужен, чтобы по палатам пошарить. О другом речь сейчас. – Она попыталась наклониться к самому лицу Максима, но из-за разницы в росте ей пришлось задрать голову и сказать ему куда-то в подбородок: – Вы конфету взяли?
Максиму внезапно захотелось откашляться. Он отклонился назад, кашлянул в кулак, старясь за это время подобрать слова и вновь стать невозмутимым и непонимающим дознавателем. Потом он понял, как это выглядит со стороны, и ему стало смешно:
– Сцена, достойная детского садика. Какую, чёрт побери, конфету? Вы пьяная, что ли? Да вроде от вас не пахнет. – Марченко продолжала смотреть на него снизу вверх, не отрываясь. – Да ничего я у вас не брал, – начал вдруг оправдываться Максим. – Что за ерунда? То серьги, то конфеты. Да и зачем брать, если вы мне их всегда сами приносите, – напомнил он и попытался улыбнуться этим словам. – А потом, я же помню. Вы сказали, что ничего брать не надо, что конфеты какие-то просроченные, некачественные… Так что ничего не понял и понимать отказываюсь.
Он изобразил рассерженного человека, которого разводят безосновательными претензиями, и, кажется, у него получилось. Хотя по внутренним ощущениям он самому себе напоминал Любу Марченко в те минуты, когда она была насквозь фальшивой, и от этого стало как-то очень противно и захотелось побыстрее сбежать. Но в этот момент он увидел в глазах Любы небольшую искорку сомнения и решил продолжить в этом же духе:
