Левитин очень легко сходился с людьми, особенно когда дело касалось работы. Рита Яковлевна Райт-Ковалева была блестящим и единственным в то время переводчиком знаменитого американского писателя. Михаил Захарович загорелся идеей поставить «Бойню № 5 или крестовый поход детей» в театре Советской Армии. Как-то созвонился с Ритой Яковлевной и немедленно с ней подружился. Потом у них была невероятная взаимная симпатия, мне даже кажется, что Рита Яковлевна немножко влюбилась в Левитина. Мы часто приходили к ней вместе.
Маленькая квартирка около метро Аэропорт. Маленькая, невероятно доброжелательная Рита. Я не знаю сколько ей тогда было лет, но это и не важно — абсолютно живой, молодой, с особым чувством юмора, смешной и смешливый человек, встречал нас в прихожей, где уже начинались бесконечные стеллажи с книгами.
Они разговаривали, я больше сидела и слушала, заваривала чай, приносила кофе. Рита рассказывала про Маяковского, Лилю Брик, Фолкнера, Воннегута… Я впитывала.
Острота ума и удивительная деликатность — это тоже о ней. Я много еще не знала, не читала, но понимала и принимала все, о чем она говорила и никогда не чувствовала себя лишней. Она не только открыла для меня огромный пласт литературы, но и абсолютно новое отношение к жизни и к себе — с юмором, иногда даже саркастическим, с самоиронией. Я тогда была очень похожа на свой большой портрет работы Татьяны Ильиничны Сельвинской, который сейчас кажется в Бахрушинском музее: наивная девушка с длинными волосами с челкой и распахнутыми глазами, которые глядят на мир так доверчиво, что дальше некуда. Мне привычно было смотреть на гениальных людей снизу вверх.
Ну, вот есть во мне такое — брать от людей то, что нравится. И если раньше, до знакомства с Ритой Яковлевной, я бывала часто не уверена в себе: «Ой, да это я не умею. Ой, да вот того точно не смогу. Ой, да вы лучше меня!», то теперь во мне тоже появилась самоирония. Конечно это от Риты Яковлевны. Еще одна духовная «прививка», еще один душевный жизненный урок.
У Райт-Ковалевой мы познакомились с Куртом Воннегутом. Кажется, это был первый американец, которого я увидела живьем. Такой большой, курчавый, невероятно интересный! И как они с Ритой общались со мной! Абсолютно демократично, по-человечески. Никакого снобизма не было ни в нем, ни в ней. И это тоже урок. Я поняла, что великий человек не может быть снобом. Нет. Если, конечно, этот великий — не дурак.
С картиной «…А зори здесь тихие» мы объехали не весь мир, но полмира точно. Если я где-то и когда-то чувствовала себя «звездой», именно в смысле популярности и узнаваемости, то это в Китае. У СССР тогда еще были с Китаем довольно холодные отношения, и вдруг мне звонят и предлагают включить в какую-то делегацию, как представителя от фильма.
— Да, а почему меня? Почему не Андрея Мартынова — Васькова?
— Нет, Васьков не подходит по нравственным критериям, он живет с хозяйкой.
Хотя не было же этого в фильме напрямую! Не было! Я говорю:
— А то, что Комелькова вообще ППЖ — это ничего, не считается?
Ну, полетела. Как выяснилось в Китае картину «А зори здесь тихие» и мою героиню знали и обожали практически все. Они там почти каждую неделю по телевидению этот фильм крутили — так он им нравился. Мы жили в «Шератоне», где все-все вышколено, но обслуга не выдерживала — кидалась ко мне: «Жения! Жения!». Стоило зайти в какую-нибудь
убогую лавчонку, где прямо на тротуаре перед ней чистят рыбу (Китай — вот уж, действительно страна контрастов!), и тоже сразу: «Жения!». У китайцев был такой культ нашего фильма, что они даже у себя в оперном театре поставили «А зори здесь тихие». Мы ходили. Смотрели… И почти у каждого китайца тогда красовался на груди «октябрятский» значок, только не с Володей Ульяновым в центре, а с Женькой Комельковой.
Совсем по-другому встречали нас в Праге. Польша, Венгрия как-то не запомнились — один серый соцлагерь. А в Чехословакии-то мы оказались всего через несколько лет после того, как туда вошли советские танки. После всего этого ужаса и позора. Фильмы показывали то ли в посольстве, то ли в советском культурном центре, но точно не в кинотеатре. Этого просто не могло быть. Помню, как Лена Драпеко удивилась:
— Что это они к нам так пренебрежительно относятся?
— А как ты хочешь, чтобы к нам относились после всего этого ужаса 68-го года?!