И уже только из-за одного этого мгновения, я знаю зачем родилась! Дальше, что-то я сделала, чего-то не сделала, но вот
Так вот — о Царскосельском призе. Там всем разные статуэтки вручают. Мне досталась статуэтка
Когда подрос мой внук Захарка, я взяла его с собой в Санкт-Петербург на концерт исключительно ради того, чтобы потом поехать вместе в Царское село:
— Я покажу тебе, где учился Пушкин!
— Здорово, Бабуля!
Начиналась осень. День был яркий, солнечный, но уже прохладный. Мы специально взяли себе личного экскурсовода, такого исследователя с бородкой. Он нам все рассказывал-показывал. Но больше всего Захарке понравилась история про Пушкина и математику. Там в классе так было устроено, что у тех, кто учился хорошо, были отдельные конторки. А двоечники, вернее те, кто получал самую низшую оценку — «О» сидели сзади, все вместе. Вот доска, рядом с ней профессор, Саша Пушкин решает задачу, долго решает и никак не может решить. Профессор спрашиват:
— Ну-с, Александр. Чему же равен «х»?
— По-моему, «х» равен нулю.
— Да. «О» — совершенно верно. Вот Вам «О», отправляйтесь на третий ряд и… пишите стихи.
Он уже тогда понимал, этот профессор, что перед ним Поэт.
Как-то эта история Захарку больше всего вдохновила. А экскурсовод продолжал рассказывать, что здесь все сохранилось именно так, как было во времена Пушкина. И сам класс, где Державин его благословил, и стены, и окна, и тут мой внук довольно ехидно заметил:
— А электрические розетки эти тоже были?
Я не знаю, что он тогда запомнил, а что нет. Скучновато ему было, или интересно, но знаю точно, что самое главное навсегда отпечатывается в душе человека. Однажды я в усадьбе графа Шереметьева в Кусково рассматривала какой-то фарфоровый сервиз изумительной красоты. И это была их нормальная, не праздничная посуда, ежедневная. Как-то так вдруг пронзительно ясно стало, откуда берутся у людей хорошие манеры. Если есть селедку на газетке — это одно. А если с детства завтракать, обедать и ужинать из такого сервиза — тогда волей неволей появляются и манеры, и этикет. Вроде бы не так это важно. Вот эта комната, в которой учился Пушкин, вот эта посуда, из которой ели аристократично воспитанные люди. Но крупицы прекрасного западают в человеческую душу, выстраивают ее. После нашего путешествия в Санкт-Петербург я решила почитать внуку Гоголя. Как мне когда-то — папа… Это наше самое любимое занятие — чтение на ночь. Он лежит в своей кроватке, я у себя в постели, и читаю своему подросшему внуку вслух самые прекрасные слова, которые только можно вообразить — Пушкина, Гоголя…
Его дважды могло не быть. Моего сына, который лет в шесть азартно уплетал за кухонным столом макароны, а я, крутясь у плиты, вдруг спросила его:
— Миш, а что для человека самое главное?
Он с набитым ртом:
— Еда!
Думаю про себя: «Боже мой, это что за человека я воспитываю? Еда! Кошмар какой».
— Ну, это для тела, Миш. А для души?
— Любовь.
— Что?!
Он прожевал и так:
— Лююю-бооовь!
Как будто я ничего не понимаю, и надо, чтобы до меня дошло.
Любовь. В этом весь Мишка.
Первый раз его могло не быть, когда я, поняв, что беременна, сказала об этом Левитину:
— Нет, нет. Опять пеленки, опять недосып.
Михаил Захарович был в то время абсолютно зациклен на своей работе в театре, и я как актриса это очень хорошо понимала. Но понимала, даже не понимала, а вот именно знала, что этого ребенка мне надо родить! И чувствовала его, и любила, и хотела:
— Я буду рожать, Миша.
— Знаешь, выбирай! Либо я — либо он!
— Дай мне подумать сутки.
Ничего я не собиралась думать. Я уже ждала своего сына. А Миша сделал большую ошибку, сказав это. Наверное, не со зла. Наверное, легкомысленно. Наверное, эгоистично. А может быть потому, что он как-то совершенно меня не знал. (Когда мы расходились, я ему так и сказала: «Миш, ты прожил со мной столько времени, и ты меня не знаешь совсем».)
Короче говоря, сутки прошли, и я объявила Левитину:
— Выбрала. Не тебя.