— Заезжайте.
— Я очень тороплюсь.
— Ну, это буквально десять минут.
Я заехала. Десять минут растянулись в целый час. И когда вернулась ровно к своему выходу, на меня набросились: «Где же вы? Что же вы! Тут Лещенко должен петь, а машины нет! Он не приехал!». Выяснилось, что Лещенко должен был петь до меня: «Ты постой-постой, красавица моя, дай мне наглядеться радость на тебя», а привезти его оказалось не на чем. Пришлось оркестру, без солиста, «сдавать» Демичеву песню: «Ум-па, ум-па, ум-па, ум-па, ум-пам-па…» и так до конца.
Наловчились они меня приглашать на эти концерты в советское время. А смелости отказать, повторяю, не было…
(Однажды на Малой Бронной мне все же удалось сказать им «нет». Партийный босс привязался:
— А что ты в партию не вступаешь?
— Ой, я не готова. Не готова.
И все. И отстал. Это как Раневская говорила, когда ее пытались «вербовать»: «Меня нельзя — я разговариваю по ночам»…)
Но вот началось иное время. Опять была какая-то партконференция, девятнадцатая что ли, последняя, уже «перестройка» началась. Снова гала-концерт. Звонок:
— Мы Вас приглашаем.
— А что читать (упавшим голосом)?
— Что хотите.
Вот с этой секунды я ощутила — новое время! Как «что хотите»?! И я говорю: «Ахматова «Реквием». Ну, не весь, наверное, часть какую-то». Пауза, и понимаю, что этот человек «Реквием» не читал. Ну, чиновник, что там, Господи, бумажками занимается! Мало того, тогда как раз говорилось, что надо покаяться коммунистической партии за все ее прегрешения. И «Реквием» уже издан был. Мне отвечают: «Хорошо», но как-то так неуверенно. Я думаю: «Мать честная, вот это время нашло, как здорово — то». Но, все же, не верилось. На следующий день раздается звонок:
— Нет, Вы знаете, концерт праздничный. Все-таки «Реквием» — это слишком мрачно. Что-нибудь другое»…
— Ну а что?
— Что хотите.
Думаю: «Ну, какое иезуитское время: все вроде можно, но ничего нельзя». И я говорю:
— Цветаева.
Конечно, Цветаева! Совершенно правильно — Цветаева, которая была вообще запрещена, а Кремль и Москву так любила, и столько у нее стихов про Кремль! «Москва — какой огромный странноприимный дом! Всяк на земле бездомный, мы все к тебе придем!», или «У меня в Москве колокола звонят». Столько она с Алей туда ходила гулять, в Кремль именно. И вот в сердце Кремля — Цветаева! Мне говорят: «Хорошо». А всего и надо было там по полминутки прочитать, и я выбрала:
Я их до этого знала, конечно, но не читала вслух — а это ведь совсем другое!
Мало того, что горбачевское политбюро сидит в первом ряду, так еще сзади, почему-то не закрыли занавес, и там оркестр, которым дирижирует Геннадий Рождественский! Один из моих любимых, уважаемых музыкантов и людей,
Интервидение транслирует прямо в эфир! Не дай Бог забыть слово! И, опять судьба меня правильно «одела»: у меня было такое черное маленькое платьице, чуть ниже колен, совсем не длинное, с белыми манжетами, с белым воротничком — просто гимназическое! И я как-то удивительно собранно вышла, с таким внутренним посылом: «А вот вам!». Впервые! В Кремле! Цветаева! Впервые — после жизни Марины, после гибели Марины — ее стихи звучат в сердце Москвы! Руки за спиной сжала и звонко-звонко: «Моим стихам, написанным так рано…»
А Ахматову я все-таки прочитала. Через некоторое время мне звонят:
— Мы Вас приглашаем выступить 30-го октября у Соловецкого камня.
— Как хорошо!
И понимаю — «Реквием», конечно! Вот где «Реквием»! Как правильно судьба отодвинула нас с Анной Андреевной именно сюда!
Когда я вышла на этот помост, с пряничным зданием Лубянки за спиной и стала читать эпилог «Реквиема», вдруг возникло ощущение, что даже машины перестали шелестеть или остановились…