Побежала, прибежала, отвела меня. Я и ему все выревела. Может никогда в жизни я не рыдала так, как в этой церкви на этой паперти.
Он меня причастил.
Я сейчас думаю: дедушка никогда ни с кем не сделал бы такое, что сделал тот молодой священник со мной. Нет, я его не виню: наверное, есть некий церковный ритуал, по которому можно не причастить — как бы в науку, в наказание. Но в детстве было так естественно: все, кто подходил к моему дедушке, — все получали слово и никогда отказ! Догма, мне кажется, все же что-то нечеловеческое. А вне человеческого, вне человеческой любви, сострадания, жалости — как найти Бога?
У меня давно нет обиды на этого молодого священника. А вот недоумение осталось. Да! Самое смешное: как потом оказалось, сестры мои все врали! И их причастили. Я ничего не хочу утверждать, и никого не хочу винить, я только думаю, что есть канон догматический, а есть канон человеческий. Тот, который я навсегда взяла от деда: если даже разбойник придет и захочет причаститься, его надо поддержать, а не отлучить.
И еще о дедушке: я в институте только узнала — в Москву приехав! — что есть антисемитизм, что национальность — это существенно. Дома об этом просто никогда не упоминали! Был разговор: хороший человек, добрый человек. Даже «недобрый» — не было! Про это как-то не говорилось. А уж еврей ты, русский, казах… да кто угодно!… я слова такого не знала — еврей. Но просто не было дома зла. Я так православие понимаю и воспринимаю. Это та земля, на которой мы стоим. Земля, где нет зла.
Дедушка в юности был рыжеволосый, с такой львиной гривой. А в старости у отца Алексея легкие, седые волосы вились серебряными завитками. Он их собирал в хвостик. Однажды дедушка разрешил заплести ему косичку, уж очень мне хотелось. И вот я расчесала его, заплела эти легкие завитки в косичку, а ощущение было, как будто к нимбу прикоснулась. Матушке Антонине эта история, кажется, не очень понравилась…
С годами что-то мы в себе потеряли, что-то у нас отобрали насильно. Человек не может оставаться человеком с ампутированной душой, смещенными понятиями. У нас сейчас исказилось естественное восприятие жизни. Как-то в частной беседе, я не помню в связи с чем, предположила, что на моих похоронах будет, должно быть много простого народа. И сразу — не говори об этом, нельзя! Почему — нельзя? Откуда это непременное табу на разговоры о столь же органичном, как жизнь, понятии. Раньше люди готовили себя к смерти, но и жили оттого по-другому. «Помни о смерти!» — не пустая же фраза. Значит, нужно стараться прожить достойно, хорошо, успеть сделать много добра, ну хотя бы, чтобы внуки выросли хорошими людьми. И вот, кстати, тут же возникает вопрос — а что такое хороший человек, и как его определить? Раньше сама постановка подобного вопроса показалась бы абсурдной…
Я абсолютно уверена, что существует в природе некое материальное качество сделанного людям добра. Чем больше ты сможешь — сам ли, в детях ли своих, во внуках — принести добра миру, тем меньше останется в мире зла — просто места не хватит.
Папа абсолютно все умел делать руками. Помню чудесные ведерки, которые он мастерил из обычных консервных банок. Мама обшивала всю семью. И это был величайший и вдохновенный труд.
А однажды, папа построил лодку. Настоящую деревянную лодку! С кормой, скамеечками, веслами. Просмоленную, чтоб не протекала. А мама соорудила палатку. Простецкую, в полосочку — взяла материал, из которого тенты шили. И родители нам с братом Герой объявили: «Мы идем в поход».
Наняли какой-то грузовичок, перевезли на нем лодку и палатку в Бугуруслан к речке Кинель. Набили тушенкой, консервами, крупами, хлебом огромные зеленые рюкзаки. Сели в лодку и поплыли.
Это было настоящее путешествие. Папа, мама, Гера, я. Река, лес… Чуть позже к нам присоединился мой двоюродный брат, сын папиной сестры Лиды. Есть фотография, где в Алексеевке рядом с домиком на завалинке сидят несколько подростков и мама там. Такие обычные деревенские лица и среди них — Лида — абсолютная инопланетянка. Челочка до бровей, взгляд неземной, тонкие черты лица. Вот и сын у нее был такой же. Как это объяснить, он был свободный, какой-то иной свободой чем мы. Как будто из-за границы приехал.
Так вот плыли мы, привалы делали. Кто-то палатку разбивал, кто-то колышки нес, кто-то костер разводил, мама кашеварила. Ох, какие вкусные были брикеты «каша гречневая», невозможно! Приставали мы к берегу не в самую темень, а чтоб еще успеть порыбачить. Уха, каша — что может быть лучше! Посидим у костерка, поужинаем, поговорим, а потом — спать. Не представляю, как мы все помещались в нашей маленькой палатке — родители и мы. Герка, я и двоюродный брат еще мелкими были — 8, 9, 10 лет — но все равно тесновато впятером. Если не было дождя, папа ночевал в лодке. А в дождь мы просто все вместе уютно сидели в палатке, прятались.