Переночуем, а рано утром опять в путь. Так вот медленно, на веслах, плыли по тихой речушке, какие-то деревеньки по берегам встречались, и
На реке встречались перекаты. Это значит — мелко-мелко и камушки. Тогда мы все вынимали из лодки, ее, пустую, папа перетаскивал через перекат, а мы шли по берегу, потом снова с вещами грузились — и в путь.
Помню, однажды был жуткий ливень, все промокли до нитки. И тут — какая-то деревенька. Мы оставили лодку, постучались буквально в первую попавшуюся избу: нас приютили, согрели, напоили чаем. И все это было абсолютно естественно для людей. Так же случалось иногда и на съемках «Зорь…» в Карелии. Если рядом оказывалась деревня — тебе и молока принесут и хлеба. А замков на дверях — этих больших амбарных как сегодня — ни у кого не было. Просто не было замков! Не то что я тоскую по тому времени, но жалко, что именно это естественное добросердечие ушло.
Путешествие продолжалось. Маленькая Кинель впадала в Самарку — та пошире. По Самарке дошли до Волги. Около Куйбышева повернули, причалили к берегу и — домой. Две недели абсолютного счастья нам подарили папа с мамой.
А когда мне было лет двенадцать, родители взяли нас с Геркой на Урал: Вязовая, Юрюзань… Вот тоже было удивительное путешествие. Зеленые холмы, красота и целое море ягод. Через много-много лет нас с Валей пригласили на концерт в Юрюзань. Такая вот закольцованность интересная получилась в судьбе. А путешествия с папой навсегда научили не назидать, а дарить.
У меня не было выпускного бала в школе — с длинным платьем, танцами, прогулками на пароходике по Волге. Получив аттестат, я сразу уехала в Москву — поступать в ГИТИС на «артистку». В семье к моему решению отнеслись абсолютно естественно. Даже не помню какого-либо разговора на эту тему, нет. Просто собрали, купили билет, напекли пирожков в дорогу и отправили в столицу, где я никого не знала. Зато знала адрес: Собиновский переулок, дом 6. Ни о какой «Щуке», «Щепке», школе-студии МХАТ понятия не имела. Есть только главный театральный институт страны — ГИТИС.
Приехала утром на Казанский вокзал и сразу отправилась в Собиновский. Там мне говорят:
— Идите на отборочные.
— Куда?
— Это такие консультации, когда десятками вызывают, а потом определяют прошла ты на первый тур или нет.
Читала «Листок» Пришвина — папин выбор. И, надо сказать, не слишком правильный. Там все такое повествовательное: как осенью листок оторвался, упал на землю, его занесло снегом… Ни темперамента, ни действия — ничего.
Сама я выбрала Роберта Рождественского «Танцуют индейцы»:
Доложила все это комиссии дрожащим голосом, как персонаж Хазанова из кулинарного техникума.
Ну, еще «Ворону и Лисицу» добавила, как все.
«Отстрелялась» наша десятка. Выходит человек со списком: «Ты, ты и ты — идете на первый тур». А меня не назвали!…
Вообще, когда обидно или горько, я не плачу. Даже думаю иногда: «Хорошо бы сейчас заплакать, чтобы человек увидел, и понял, что он наделал!». Но, нет. Не плачу никогда. Только от чего-то доброго могу расплакаться. А тут, в ГИТИСе, забилась в какой-то закуток под лестницей, и как зареву. Нет, не от обиды, что меня не взяли, а я лучше всех. Ведь еще в Куйбышеве себе придумала: если не поступлю, пойду воспитательницей в детский сад работать. А от того, что все это так скоро произошло. Неожиданно, как под дых! Ну как же так?! Я даже еще в Москве не успела сориентироваться, а тут раз — и все! Реву, не могу остановиться. Все меня обступили: абитуриенты, студенты. Утешают: «Не плачь…». И вдруг слышу мальчишеский голос (видимо это второкурсник был):
— Не реви! Что ты читала?
— Вот это и вот то.
— Совершенно неверно, возьми что-то другое и иди на первый тур.
— Как? Я же не прошла.
И тогда он сказал сакраментальную фразу, которую актрисам в принципе нельзя говорить:
— Ты думаешь, они тебя запомнили?!
Это был голос судьбы, и я доверилась ему.
Ну, во-первых, надо где-то переночевать. Захожу к деканат: «А можно общежитие?», И мне дали общежитие! Вообще не спросили: прошла ли я, на каком туре Голос вел как по ниточке.