Эта дата наступила слишком быстро. Слишком быстро промелькнули последние дни, короткие прогулки на свежем воздухе, скрип снега под колёсами кресла, иней на ветках, Келли, снимающий с него ботинки, душистый пар над чашкой чая, тёплые и сильные руки, массирующие ступни, тепло в голосе: «Конечно, будем перезваниваться. Мне ведь нужно знать, как твои дела… День рождения девятого июня, ещё не скоро. Конечно, приглашу, хотя я уже столько лет не отмечал… На весенних каникулах будет больше времени…»
В тот день белесое небо пахло близкой весной, а в чёрных ветвях деревьев суетились птицы. Суетились и в доме: по пятому разу обменивались номерами телефонов, адресами электронной почты, давали наставления, проверяли, на месте ли документы, кошелёк, телефон, ноутбук, зарядные устройства. Требовали и давали обещания непременно писать и звонить. Берг оставался в стороне, сидел в гостиной, делал вид, что читал. Келли, взволнованный и бледный, присел перед ним на корточки, спрятал лицо в его ладонях. Выпрямившись, проговорил:
— Я не прощаюсь, Берг.
И скрылся за дверью. Берг даже сказать ничего не успел. А что тут скажешь? Не уходи? Останься со мной? Слишком поздно, чтобы нуждаться в сиделке, слишком рано, чтобы предлагать себя в мужья. Он поглядел ещё, как Келли садится в машину, как трогается с места маленький автомобиль Гарета и скрывается из виду. А потом усталость подмяла его под себя, и слишком тихо стало в доме, тихо и пусто. Осталось только доползти до постели, спрятаться под одеялом, сделать вид, что никакой трагедии не произошло, и напомнить себе, что любая разлука — это первый шаг к новой встрече.
========== Глава 8 ==========
Дом, похожий на особняк лорда Окнарда, показался Келли мертвым и страшно холодным. Идеально чистые столешницы блестели, как лакированная крышка гроба, уходящие в полумрак лестницы, покрытые ковровой дорожкой, пугали мертвой тишиной, потрескавшиеся от времени старинные зеркала в позолоченных рамах отражали бесконечные анфилады запертых комнат. Домосед лорд Окнард любил свой дом, любил окружать себя предметами уюта и комфорта. Там пахло табаком и виски, там горел в каминах огонь и звучала негромкая музыка. Дом Касселов не любил никто. Его держали в чистоте и порядке, следили за тем, чтобы портьеры подходили к обивке кресел и блестело серебро за стеклом старинных сервантов. Этот дом походил на музей, никогда не знавший посетителей.
А ведь когда-то здесь жила большая и дружная семья. Келли рассматривал портреты и фотографии на стенах: затянутых в корсеты омег с кружевными зонтиками, кучерявых детей, важно восседающих на толстых пони, усатых охотников, растянувшихся на траве. Когда-то здесь жили люди, которые выезжали на пикники, катались на лодках, поднимали на руки детей, собирались за праздничным столом. А потом они исчезли. Пропали дети в бархатных кафтанчиках, омеги в шелковых чулках и альфы в шляпах с перышками. А дом остался один, пустым и холодным, и нелюбимым. Он замер в колдовском сне, чтобы проснуться в один прекрасный день, когда по гулким коридорам прокатятся звонкой дробью детские шаги, когда веселые голоса послышатся в передней, а очнувшееся от спячки зеркало отразит румяные щеки вошедших с мороза, искристые снежинки на пышных мехах, улыбки и объятия.
Впрочем, обитал в мертвом доме один живой человек. Потерянный во времени, позабывший самого себя, беспомощный и одинокий, но живой. Звали его профессор Кассел, но он не помнил своего имени, отзываясь лишь на интонацию, каким-то животным инстинктом ощущая, что обращаются именно к нему. Конечно, имени Келли он тоже не запомнил и называл его то Мур, то Адди, то совсем уж странно: иногда Одилий, иногда Офелий. Тем не менее он сразу принял его как своего, как давнего хорошего знакомого, к которому следует относиться со старомодной почтительностью и с галантным восхищением, лишенным сексуального подтекста. Профессор целовал ему руки и, чопорно поддерживая под локоть, провожал к накрытому для завтрака столу, и Келли ощущал себя одним из этих высокородных омег в чулках и в туфлях с бантами. Он открыл золотое дно, однажды спросив профессора о людях на старинных портретах. Профессор мог говорить о них часами! И неважно, что пони на фото звали то Кай, то Кейт, а сидевшего на нем серьезного мальчишку то Нино, то Надин, истории были самыми настоящими, меняющимися день ото дня, но неизменно яркими, живыми, запоминающимися!
— Вы, верно, не помните, драгоценный Офелий, вы тогда были слишком молоды, но городское поместье Касселов простиралось до самого парка! — восхищённо блестел глазами помолодевший профессор. — А прямо за решёткой парка была дорожка для верховой езды, которая и называлась Палисадом! А потом какому-то умнику пришло в голову проложить там этот чудовищный бульвар, с авто и такими нелепыми фонарями, но название так и осталось — Палисад!