Келли глядел в сияющие глаза профессора и мучился то сочувствием, то восхищением, ясно ощущая могучий, живой разум, бьющийся за решёткой зыбкой реальности, тщетно пытающийся найти точку опоры, отыскать что-то знакомое и стабильное в зыбком болоте ускользающих мгновений.
А потом профессор подносил его руку к губам и восхищённого вздыхал:
— А ведь я помню вашу премьеру в Императорском театре, несравненный Одилий! Помню, будто это было вчера… Какое сочетание силы и грации, страсти и страдания! Не я один был влюблён в вас в тот вечер, не я один готов был сложить мир к вашим божественным стопам…
И Келли позволял целовать руки, глотая слезы, оттого что не был он этим Одилием, и вообще не был никем, и оттого что жизнь наказывает невиновных, отнимая разум у самых лучших, сохранивших душевную чистоту и восторженное благородство чувств, тем самым превращая эти качества в насмешку, в фарс, в жестокую пародию.
Но жил в мертвом доме и самый настоящий мертвец. Его звали Сейнор. Внук и опекун профессора, работодатель Келли, альфа неопределённого возраста и рода занятий. Он мог бы показаться красивым, если бы не странно отсутствующее выражение лица, не остановившийся взгляд человека, разбуженного среди ночи. Достаточно наивный для своего возраста, никогда прежде не встречавшийся с наркоманами, Келли не сразу понял природу странности Сейнора, а поняв, постарался убедить себя в том, что порок его хозяина не имеет отношения к нему самому. Иными словами, не его это дело, чем и как развлекается этот странный альфа, лишь бы пореже попадался ему на глаза и не мешал ухаживать за профессором. Такие же отношения сложились у Келли и с приходящей прислугой: с омегой-поваром, с парой омег-горничных, каждый день до блеска отдраивавших жилые комнаты особняка и одну из мертвых, прочно закрытых. Завтрак, обед и ужин накрывали в малой столовой, вкуса еды Келли не чувствовал, старательно играя роль тени прошлого, внимательно наблюдая, чтобы галантный кавалер не перепутал приборы, салфетки, стейк, салат. Кофе пили в зимнем саду, где когда-то цвели в кадках апельсиновые и лимонные деревья, а теперь ажурные кресла стояли повернутыми к заколоченным окнам. Все это было если и не нормально, то терпимо. Лишь бы только не встречаться с молодым альфой, с его стеклянным взглядом и странной мимикой непослушного лица.
Лишь бы дожить до того часа, когда профессор, закончив вечерний туалет и приняв лекарства, заснёт в своей постели. Когда можно будет запереться в собственной спальне, такой же стерильной и мертвой, как и остальной дом.
Измученный холодом, Келли купил калорифер. Он также распечатал фото Берга, найденное в интернете, нашёл для него скромную чёрную рамку и поставил на прикроватной тумбочке. Этим закончилось его обустройство на новом месте. Этот дом не был его домом. Келли не собирался вить здесь гнездо, предпочитая видеть в нем временное пристанище, рабочее место, лишенное индивидуальности. Но здесь, в бастионе безликой крепости, можно было не торопясь оживить забытый за день телефон и коснуться кончиком пальца любимого имени. Можно было закрыть глаза, откинуться на подушки и перенестись на другой конец города, в маленькую белую виллу, заменившую ему дом. И представить себе, что ничего не изменилось и этот голос, он совсем рядом:
— Я сегодня поджарил яичницу.
— Почему? Что, больше некому? А Лавендер на что?
— Да ладно… Я же не ребёнок. Ну, захотелось мне яичницы, я и поджарил. А ты что сегодня делал?
— Закончил индивидуалку по развитию вестибулярного аппарата… В понедельник буду защищать. А знаешь, что раньше было на месте Палисада?
Знакомый чуть хрипловатый голос, светлые глаза, а в них столько жизни, столько ярости, и боли, и самой истовой надежды. Он непременно встанет на ноги, этот удивительный альфа. Он найдёт себе омегу из хорошей семьи, того, кто ничем не запятнал своей чести, того, кто родит ему сыновей. Элоиз будет потрясающим дедушкой, а Гарет — ещё лучше. А он, Келли, останется другом семьи. Его будут приглашать на праздник Негасимого Света и на дни рождения. Ему позволят играть с детьми Берга: с ласковыми омегами и упрямыми альфами. Он очень надеется на это. А сейчас нужно просто пережить этот мёртвый дом, и разлуку, и хриплый голос, такой близкий, такой далёкий.
— Твоя трость — просто потряс. Буду всегда с ней ходить, чисто из пижонства.
— Твои часы тоже чудесны. Я их вообще не снимаю, ведь они водонепроницаемы. Скоро они врастут мне в запястье.
— Готичненько…
— Да, я превращусь в человека-часы…
Они говорили ровно полчаса. Ровно столько жизни позволял себе Келли в мёртвом доме, прежде чем погасить свет и уйти прочь. До завтрашнего утра. До утренних процедур и завтрака в малой гостиной.